Валентина Маршалович – Золотые пески Аравии (страница 4)

Десятки лет назад им принадлежала семья рабов-суданцев. Паломники из Судана, совершавшие хадж в Мекке, иногда продавали детей богатым саудовцам, чтобы получить денег на обратную дорогу. Одной из таких детей и была Люси. В 1962 году король Фейсал отменил рабство и освободил рабов. Но Люси, не имея связей с родственниками в Судане, осталась в доме. Чтобы быть рядом с семьей шейха и служить хранительницей дворца уже более полувека.

В тот вечер в огромном зале пятизвездочного отеля слепило глаза от вспышек фотокамер и ярких платьев девушек. Для меня это был первый выход в свет. Помню, как, стоя в том зале, ко мне пришло понимание, что и здесь есть мероприятия с откровенными разговорами, гранатовым соком, заменяющим красное вино, и профессиональными фотографами.

За несколько минут до начала показа Мариам познакомила меня со своей подругой Радой. История, которую рассказала мне эта хрупкая девушка с длинными белокурыми локонами и пушистыми ресницами, очаровала меня. Там же, сидя на первом ряду и смотря на худых девушек моделей, вышагивающих по подиуму, я открыла заметки и записала слова: «Что мне важно по жизни?»

Новолуния сменялись полной луной, и так продолжалось сотни раз, пока спустя годы я не нашла эту заметку и не вспомнила тот день. С узкими хрустальными бокалами, с платьями из последних коллекций, с полными грусти глазами Рады, утонченными девочками моделями из Восточной Европы на подиуме и роскошью, витающей под сводами зала отеля в тот летний вечер.

«Что мне важно по жизни?» На том фэшн-шоу молодая саудийка рассказала мне об одном летнем дне, перевернувшем ее жизнь. Я запивала эмоциональный рассказ безалкогольным мохито и благодарила за осознания, которые приходили по мере того, как разворачивалась история Рады.

– В момент, когда муж сестры позвонил мне и сказал, что София попала в аварию, я спросила себя: «Что мне важно по жизни?» – и четко ответила себе «нет» на три вопроса. Позвонила бы я сейчас мужчине, с которым была в отношениях? Нет. Коротала бы драгоценные часы жизни в пыльном офисе на окраине Джидды? Нет. Звонила бы тем, кого называла подругами? Нет. Я бы пришла к дочери. Обняла ее и сказала: «Дочка, я люблю тебя». Приехала бы к маме, которую не видела много месяцев. И обняв, сказала: «Мама, прости за все. Я люблю тебя». Взяла бы билет до столицы, чтобы навестить папу, и сказала бы: «Ты самый лучший папа. Люблю тебя».

Помню, как в том шикарном зале отеля, окруженная блеском платьев и звоном бокалов, мир для меня вдруг сузился до размера песчинки. Я будто увидела то, что всегда было перед глазами. Услышала то, что всю жизнь говорили.

Выбирать себя. Выбирать жить полной жизнью. Ценить свое время. Перестать тратить жизнь не на тех людей и не на то дело. Начать жить по-настоящему в эту самую секунду.

Я не помню самого показа. Помню лишь, что сидела и смотрела сквозь моделей на подиуме. Сквозь бархатную брошюру, на которой черными арабскими вензелями была написана программа вечера. Сквозь время и расстояние. Вспоминала себя в разные моменты, в разных местах, с разными людьми и мысленно спрашивала: «Что мне важно по жизни?»

– Какое твое любимое место в этом городе? – спросила я Раду, когда после показа филиппинский помощник у выхода из отеля подавал мне абайю.

– Сейчас покажу!

Она открыла галерею в телефоне, начала быстро ее листать, а потом указала на картинку со старинным городом с резными балконами.

AL-BALAD

На западе Джидды есть место, сложенное из историй бедуинов, мифов, шепота ветров, резных дверей и запаха кардамона – живописная историческая часть Аль-Балад, что в переводе с арабского означает «город». Эта местность основана в VII веке и когда-то была центром прибрежного городка. Через него проходили все торговые пути, а ароматы специй и благовоний заполняли шумные улицы. В древний город вели двое ворот, построенные в Оттоманском стиле, – Мекки и Медины.

Мы приехали в Аль-Балад с Хлоей, девушкой с яркой восточной внешностью и тысячей историй за плечами. Стразы на ее темно-синей абайе блестели на саудовском солнце. Узкие улочки и древние здания окунали в атмосферу древней Аравии с бедуинами, верблюдами и шатрами. Мы гуляли, рассматривая архитектуру хиджази, деревянные окна Рошан и изысканные балконы. Смотря на колоритные здания, мои глаза вдруг остановились на одном месте. На той вековой стене в старинной части Аль-Балад была нацарапана фраза на русском.

Я стояла и смотрела сначала на буквы, а потом будто сквозь них – в душу девушки, которая когда-то оставила их здесь. Что двигало ею? Какая боль была в сердце? Она все еще с этим мужчиной или давно в своем родном снежном городе, за сотни километров от Джидды?

– Что здесь написано? – отвлекла меня Хлоя.

– Что она любила его, – тихо ответила я.

Мы завернули за угол и увидели самое знаменитое здание Аль-Балад – каменный особняк с отделкой из кораллов. Это был дом Нассиф, построенный в 1881 году для богатого торговца Омара Нассифа Эфенди. В 1925 году здесь была резиденция Абдул-Азиза ибн Сауда, который позже стал первым королем Саудовской Аравии. В доме с резными окнами и высокими потолками находилось сто шесть комнат и дорога, по которой прямо на кухню могли заходить верблюды, перевозящие продукты. Внутри был организован музей, а с крыши открывался невероятный вид на старый город.

Вокруг дома Нассифа стояли белые невысокие здания с деревянными ставнями, украшенными резьбой ручной работы.

– Видишь на окнах деревянные загородки? – спросила меня Хлоя. – Они называются «мешрабийа».

– Для чего они?

– Чтобы женщины могли наблюдать за уличной жизнью, оставаясь при этом незамеченными.

Хлоя достала блокнот с выгоревшими страницами и стала быстро записывать туда слова на испанском. Спустя два года из этих слов сложилась ее поэма о древнем персидском городе.

Я даже не знала, откуда она родом. Хлоя без акцента говорила на английском, испанском и арабском, у нее была яркая арабская внешность, манеры француженки и знания всех матерных итальянских слов. Хлоя была взрывом, вспышкой, которая появилась в моей скучной и размеренной саудовской жизни. Она жила в горах Перу, изучала культуру кумари в Непале, обучала детей из бедной африканской деревушки английскому по волонтерской программе, а затем на несколько лет залегла на дно в городе, который никогда не был и так и не стал ей родным.

Это был город с двориками с развешанным бельем, так напоминающий сицилийский Палермо. Город с узкими улочками, где торговцы продавали яркие магниты и загадочные холсты, точь-в-точь повторяющий турецкую Анталию. Город с небольшими переулками с колоритными кафе, расположенными как в испанской Малаге. Город с бездомными собаками и полуразрушенными домами, расписанными граффити, как в египетской Александрии. Когда Хлоя говорила мне об этом месте, мне рисовалась мозаика ярких воспоминаний и забытых моментов с улиц совершенно других городов. Этот город в ее рассказах был для меня напоминанием об историях, которые когда-то уже случались со мной. Много лет спустя мой самолет все же приземлился в многоликом Тбилиси, и он оказался именно таким, как в рассказах загадочной девушки на улицах старой Джидды.

Мне нравились наши с ней разговоры – иногда поверхностные, иногда глубокие. Мы могли начать с цвета туфель, а закончить размышлениями об ангелах, которые слышат нас и ежедневно помогают.

– Чтобы построить что-то новое – надо разрушить старое, – говорила она. – Представь, что ты живешь на острове и там все застроено. Некоторые здания уже старые и ветхие. А ты хочешь построить новое, но строить негде.

– Надо снести старые постройки, – ответила я, допивая матчу с невероятным цветом морской волны.

– Да!

– Или просто взять и переехать на другой остров, где все пусто, и начать строить заново.

– То есть реинкарнироваться? – и мы рассмеялись.

Мы проходили вдоль домов, построенных из кораллового известняка, привезенного прямо с Красного моря. Эти здания были удивительны и уникальны, ведь такой архитектуры не было больше нигде в мире. В 2014 году ЮНЕСКО признало историческое значение Аль-Балад, внеся его в список Всемирного наследия.

ПРОПАСТЬ

Если смотреть на Красное море с порта Джидды, где-то очень далеко, на другом конце голубой зари, можно увидеть порт Судан. Услышать тихое эхо страны, которую на протяжении десятилетий раздирают войны и голод. Всего лишь другая сторона одного моря, но там нет былой роскоши особняков арабских принцев. Нет сладости фиников на тарелках с золоченой вязью и горечи обжигающего кофе. Нет шумных торговых центров с летящими платьями из последних коллекций.

Перед моими глазами всплыл кадр, который был на первых полосах The New York Times и за который фотограф Кевин Картер был награжден Пулитцеровской премией. В один из жарких дней он сделал свой знаменитый снимок ужасающей реальности, на котором изображен худой, заморенный голодом ребенок и огромная птица стервятник, ждущая свою добычу.

Когда я думала о жарких от взрывов землях Судана, поток мыслей унес меня в город на другом континенте, но с такой же болью. Город, где было опасно выходить на улицу с сережками в ушах, потому что их могли вырвать. Город вечного лета, цвета которого – однотипные бетонные здания и разноцветные трущобы, выстроенные на склонах гор, а звуки – выстрелы, крики на испанском и гул мотоциклов. Помню, по приезде в Каракас я спросила Марию, пожилую владелицу крошечной забегаловки на углу улицы, почему здесь так развита преступность. «Они делают это для того, чтобы прокормить свою семью. Людям не хватает базовых продуктов, а ничто не приносит столько денег, как грабежи. Агрессия появляется на фоне голода», – тихо ответила она.