Валентина Ляпунова – Марк и его друг призрак в деле (страница 2)
Однажды, роясь в библиотеке в старых книгах, я наткнулся на любопытное издание. Это была брошюра историка нашей школы, который написал исследование о появлении учебного заведения. Он рассказывал о любопытнейшем факте, что до революции на месте школы находился особняк, где жили графы Гержинские, поляки и конформисты, переехавшие в Россию много лет назад. Они настолько ассимилировались к новой среде, что со временем потеряли свою польскую идентификацию и языковую принадлежность. В сущности, они стали русскими людьми с польскими корнями. Перед революцией лишь старая графиня Гержинская говорила на польском языке. Великая Октябрьская заставила их эмигрировать во Францию. Но старая графиня со своей преданной служанкой отказалась покинуть графские владения. Во время военных стычек в помещение ворвались анархисты. Старуха, сидя в кресле, махала клюкой и посылала им проклятья. Они схватили служанку и подожгли здание, где и сгорела заживо старая графиня. Я понял, как появился призрак старухи Гержионы, изредка посещающая подвал школы.
Эта история поразила меня до глубины души. Я сидел, вперившись в пожелтевшие страницы, и по спине пробегали мурашки. Так вот кто такая Гержиона. Не просто злой дух, а трагическая фигура, застывшая в ярости и отчаянии. Я мысленно представил ту сцену: вальяжная старуха в кресле, клюка, проклятия на ломаном русском, запах дыма… Мне вдруг стало ее почти жаль.
«Так вот почему она такая ненавистная…» – тихий, задумчивый голос Мэлса прозвучал у меня в голове, нарушая тишину. В его тоне не было страха, лишь странное понимание.
– Да, – выдохнул я. – Она не просто злая. Она сгорела заживо, защищая свой дом. Теперь она ненавидит всех, кто здесь находится.
Я отложил брошюру и посмотрел на Мэлса. Его сияющая форма колебалась, словно пламя на ветру.
– Но это не объясняет тебя, – сказал я. – Ты никак не связан с этой историей. Ты… ты другой.
Мы молча сидели несколько минут, и в воздухе висела неразрешенная загадка. Историю школы мы раскопали, но история моего друга оставалась тайной. И тут меня осенило.
– Архив! – воскликнул я, вскакивая. – Школьный архив! Там должны быть старые журналы, списки учеников, фото и даже личные дела!
Мэлс встрепенулся. «Ты думаешь, мы найдем меня там?»
– Мы должны попробовать. Если ты умер как ученик этой школы, там обязательно что-то есть.
Уговорить завуча пустить меня в архив оказалось проще, чем я думал. Моя легенда про «исследовательский проект» сработала. Комната была маленькой, заставленной стеллажами с папками, пахло пылью и старой бумагой. Мэлс, войдя внутрь, замер на пороге.
«Здесь… много воспоминаний», – прошептал он. «Не моих. Чужих. Они шепчутся».
Мы начали с самых старых журналов. Я листал страницы, вглядываясь в выцветшие чернила, в имена и фамилии детей, чьи судьбы давно канули в лету. Мэлс парил рядом, его свет то вспыхивал, то тускнел. Я чувствовал его растущее напряжение. Мы перебрали несколько лет, и я уже начал терять надежду, как вдруг…
Я открыл журнал за 1963 год. И тут Мэлс вздрогнул так сильно, что лампа на столе мигнула.
«Стоп!» – его мысленный голос прозвучал резко и властно. Его светящаяся рука протянулась, указывая на страницу. «Вот…»
Я посмотрел. В списке учеников 9 «Б» класса стояла фамилия: Корнев Мэлс. Рядом, в графе «Примечания», чья-то аккуратная рука вывела: «Выбыл. Октябрь 1963».
Сердце у меня упало. «Выбыл». Такое безликое, казенное слово. Я быстро нашел в другой папке личное дело. Фотография. Смуглый юноша с темными, чуть вьющимися волосами и большими, очень серьезными глазами смотрел на меня с пожелтевшей карточки. Мэлс. Настоящий.
«Я помню эту фотографию,» – голос призрака дрогнул. «Её делали в начале сентября… Мама так гордилась этим снимком».
– Ты вспомнил маму?
«Нет, но просто знаю, что ей это нравилось. У меня ведь была мама?» – забеспокоился Мэлс.
– Конечно, мама есть у всех, – ободрил я его.
Я продолжил читать. В деле были только стандартные анкеты, несколько похвальных грамот за участие в олимпиадах по истории. Ничего о том, куда он «выбыл». Никаких подробностей. Как будто мальчик просто испарился.
Вдруг призрак сжался в комок света.
– Что случилось, Мэлс? – тихо спросил я. – Ты помнишь?
«Темнота. Холод. Я… ждал. Я должен был помочь перенести старые карты… в подвал. Но потом стало очень страшно… И душно… Никто не приходил…»
Его голос прервался. Он не помнил своей смерти. Он помнил только бесконечное, одинокое ожидание в темноте. И тут до меня дошло. Его цепь – это не только место. Это невысказанная обида, чувство брошенности, страшное «почему меня не спасли?»
Я закрыл папку и посмотрел на своего друга – на сияющий комок боли, застрявший между мирами из-за чужой забывчивости.
– Мы нашли тебя, – сказал я твердо. – Теперь мы знаем твое имя. И мы узнаем всю правду. Я обещаю.
Выйдя из архива, я понимал: наше расследование только началось. Теперь мы знали имя и год. Следующим шагом должны были стать люди. Кто-то же должен был помнить мальчика, который исчез в октябре 1963года?
Глава 3. Свидетели из прошлого
В школьном музее обнаружилась фотография 8 б класса – годом раньше. На ней без труда Мэлс обнаружил себя, но своего учителя не помнил. Покопавшись в архиве, я нашел имя классного руководителя Корнева Мэлса. На фотографии в центре сидела молодая и привлекательная девушка в черном сарафане и нарядной блузке в горошек. Её звали Анна Георгиевна Малышева. Молоденькая. Значит есть шанс, что она жива и здравствует.
«Марк, но где же нам взять её адрес?» – спрашивал озабоченно мой друг.
– В архиве должны быть личные дела учителей и там точно есть адрес. Главное, чтобы она не переехала. Мы найдем тех, кто тебя знал. И может быть даже твоих родителей.
«Я бы так хотел их вспомнить, какие они? – Призрак дрогнул, его свечение стало неровным – И с чего ты начнешь?»
Мой план был простым, как молоток. Сказать правду. Ну, почти. Решил представиться внуком дальних родственников Корневых, который составляет генеалогическое древо.
Я долго бродил по переулкам старого города в поисках нужного дома. Надеясь, что удача на моей стороне, я позвонил в дверь. Мне открыла строгая пожилая дама все в том же сарафане и блузке в горошек. Удивительно, как люди порой постоянны в своих привычках.
– Что вы хотели, молодой человек? – немного чопорно спросила она.
– Здравствуйте. Вы Анна Георгиевна?
– Да, собственной персоной. А в чем дело?
Я сбивчиво и не очень убедительно рассказал ей свою легенду, но она поверила и пригласила пройти на чашечку чая.
– Анна Георгиевна, – начал я осторожно, – мне нужна информация о Мэлсе Корневе. Он был вашим учеником.
–Вы, значит, внук… родственников? – она внимательно посмотрела на меня, а потом её взгляд рассеянно скользнул куда-то вдаль, и чашка в руке задрожала, расплескивая чай на скатерть.
–Мэлсик… – её голос был тихим, как шелест страниц. – Хороший мальчик. Тихий. Любил историю. Он был очень болезненным, страдал астмой. В тот день он остался после уроков… помочь. А меня… меня срочно вызвали в РОНО. Я сказала ему подождать. Я… – она закрыла глаза, – я обещала вернуться. Но на следующий день… мы его обнаружили в подвале.
– Что случилось? – прошептал я.
– Говорят, это был приступ астмы, – так же тихо ответила она. – Он лежал в подвале, заваленный книгами и картами из шкафа.
– Когда это произошло?
–25 октября 1963 года. Я себя чувствую виноватой, всю жизнь корю, что уехала тогда и не предупредила его родителей.
– И как они перенесли эту утрату? – с замиранием сердца продолжал я. Мне было неловко спрашивать про адрес, не логично, что дальний родственник его позабыл. Я надеялся, что Анна Георгиевна проговориться. Так и случилось.
– Я думаю, вам лучше спросить у семьи самим, они живут до сих пор в конце этой же улицы в первом подъезде на пятом этаже. Мать, кажется, умерла, а отец жив.
Провожая меня, Анна Георгиевна заплакала, совершенно испортив свой образ строгой училки:
–Знаешь, Марк, конечно гибель Мэлса – несчастный случай. Но здесь есть моя вина, я должна была позвонить родителям, предупредить их, что не вернусь сегодня в школу. И всю жизнь не могу себя простить!
– Анна Георгиевна, я уверен, что он уже вас простил, он очень добрый.
– Так странно, что ты о нем говоришь в настоящем времени. Но я думаю, что это правильно. Мэлс всегда живет в моём сердце и воспоминаниях.
Я ушел от неё, унося с собой боль и невозможность простить себя.
Следующим был одноклассник. Сергей Петров.
– Корнев? Мэлс? – он нахмурился. – Боже, ну да… Тихий такой. Умер в подвале. Осенью. Странная история. Жалко пацана, конечно.
Его равнодушие было почти оскорбительным. Для него Мэлс был всего лишь эпизодом.
И вот я стоял у двери последней надежды. Встреча с отцом стала самым тяжелым рубежом. Дом, который указала Анна Георгиевна, был таким же серым, как и всё вокруг, но его окна казались самыми тёмными. Я позвонил, и сердце бешено колотилось. Дверь открыл высокий, сутулый старик. В его потухших глазах я увидел ту самую бездну горя, о которой говорила учительница.
– Вам чего? – его голос был хриплым и безразличным.
– Алексей Викторович? – я сглотнул. – Я… Марк. Я учился в вашей старой школе. Мы… мы делаем книгу памяти. Про вашего сына, Мэлса.