Валентина Кучеренко – Выйти замуж за иностранца (страница 45)

Маша собирала растерзанные цветы и плакала. Ну, надо же, как он мог! Ее любимый внучок поступил так жестоко.

Малыш, увидев, что Маша плачет, еще больше испугался, побежал домой и забился в уголок на кухне.

Пока Маша готовила обед, он сидел молча и поглядывал на нее. Бабушка Доминика удивилась, что это с ним? Все пыталась заговорить с ним, но малыш упорно молчал и поглядывал на Машу. Маша тоже молчала. Поставила на стол тарелку с едой и сказала строго:

– Иди, ешь.

Малыш сел за стол и сказал:

– Ты плохая.

– Я не плохая, я неживая, – сказала Маша. – Ты убил мои цветы, значит, убил и меня.

Маша понимала, что это жестоко с ее стороны, так говорить маленькому мальчику, но ей было очень жалко цветы. И если не повести с ним сейчас строго и все оставить безнаказанно, где гарантия, что это не повторится снова.

Маша решила не разговаривать с ним, пока он не поймет все сам.

Димочка уже понял, что перехватил лишнее. Он быстро поел и молча пошел смотреть мультики. Вечером он лег на свою кровать и закрыл глаза, вроде спит. Но Маша видела, что он никак не может уснуть. Ей хотелось подойти и успокоить малыша, но она не подошла. Утром Маша разбудила Диму. Он сам оделся и пошел к автобусу, который отвозил его каждый день в школу. Когда пришел из школы, Маша убирала возле клумбы. Малыш подошел и сказал робко и тихо:

– Смотри, а они уже подросли, – и виновато глянул на Машу.

– Ах ты, мое солнышко! – Маша подскочила обняла любимого ребенка и подумала, что он бедненький тоже, как и она, испереживался.

– Ты понял, что ты неправильно сделал? – спросила она Диму. – Дай мне слово, что никогда не будешь ломать цветы.

Он опустил глазенки и тихо сказал:

– Никогда больше не буду, – и добавил, посмотрев на Машу: – А ты уже живая?

У Маши слезы выступили на глазах. Бедный ребенок, как она его напугала. Маша сильнее обняла этот маленький самый любимый клубочек и сказала:

– Живая, живая. Давай мириться. Мирись, мирись да больше не дерись. Все, помирились?

– Не совсем, – сказал малыш и обнял ее за шею.

– Совсем, совсем, – улыбнулась Маша. – Я люблю тебя Димочка и хочу, чтобы ты вырос хорошим человеком, а не капризным и жестоким. Иди, переодевайся, будем сажать новые цветы.

Вечером малыш подлег под бочок к Маше и обнял ее ручками за шею.

– Мой мальчик любименький, мой птенчик дорогой, – Маша расцеловала его щечки, лобик, ручки, животик.

– Спи моя радость, спи спокойно.

Димочка отодвинулся от Маши, сложил ручки на груди и стал что-то шептать и креститься.

– Димочка, ты что делаешь? – удивилась Маша.

– А когда я так делаю, прошу Боженьку о помощи, то меня на следующий день никто не ругает.

У Маши оборвалось сердце.

«Ах ты, мой ребенок! Такой малышичек, а уже ищет защиты у Бога. Значит, ему действительно было очень плохо. Бедный мой мальчик».

У Маши болела душа. Этот русский ребенок читал молитву на итальянском языке, потому что на русском не знал и просил защиты у Неба.

– А откуда ты знаешь, что нужно так говорить? – поинтересовалась Маша.

– А я по воскресеньям хожу в церковь, с папиным братом и его женой, и там научился, – сказал Димочка, засыпая. Маша нежно обняла этот любимый клубочек и все шептала:

– Спи, мое солнышко, спи, моя радость.

Даша вернулась осунувшаяся и печальная.

– Мама, ты даже не представляешь, как мне жалко Надю, – и слезы стояли у нее в глазах.

– Успокойся, Дарьюшка, значит судьба ее такая, – сказала Маша, – никто не знает, сколько ему Бог дал времени.

Димочка прилип к маме, он очень обрадовался ее возвращению.

– Мама, а ты где свою подружку, в огороде закопала? – серьезно поинтересовался он.

Даша удивленно взглянула на него, потом на мать.

– Почему ты так решил, мальчик мой, – ласково погладила его по светлым волосенкам.

– А ведь мы с папой нашего кота в огороде закопали.

– Ах, ты мой глупышечка! – улыбнулась Даша.

Марио несколько раз заходил в комнату и приглаживал, и прицеловывал жену. Глаза его светились нежностью и сочувствием. Маша опять подумала:

«Какой все же хороший муж достался ее доченьке».

Возвратясь домой, Маша принялась за уборку. Два дня выгребала всю грязь, раскладывала все по полочкам, мыла, чистила, скребла. Когда, наконец, вычистила дом, решила пробежаться по подругам.

Когда пришла к Любе, то застала у нее Галю.

– Галочка, приветик, как дела? – спросила Маша и расцеловала обеих подруг. – Как тебе живется у Чинто?

– Да я уже Любе рассказала. Это такой ужас! – сказала Галя. Она еще больше похудела и в облегающем свитере и джинсах казалась совсем подростком.

– Да я смотрю, ты исхудала совсем, – сказала Маша.

– Представляешь – виновата во всем! – начала свой рассказ Галя. – На дверях сломалась ручка – я сломала. Он мне говорит – эта ручка тридцать лет работала, а ты пришла и сломала ее. А я ее и не трогала. Она на одном гвозде висела. Разбилась чашка чайная, он кричит: «Это моя любимая чашка, она у меня тридцать лет была». Откуда-то выпал гвоздь, он кричит: «Это ты его выломала». Мне больше делать нечего, как ковырять его гвозди. Все, оказывается, поломала и побила в его доме я.

– Однажды он улетел в Америку, – продолжала Галя, – а перед его приездом я решила приготовить мясо с картошкой в микроволновке. Я совсем забыла, что нельзя заматывать мясо в фольгу. Как только включила, что-то как бабахнет! Я перепугалась, упала на колени на пол и начала реветь. Ну все, думаю, убьет. Когда он вошел в комнату, я уже рыдала навзрыд и не могла остановиться. Я ревела не только из-за печки, а из-за того, что он устроил мне такую жизнь. Он увидел меня всю зареванную, с размазанной тушью и испугался. Опустился рядом со мной на колени и стал меня трясти:

– Галя, что случилось? Что случилось? Кто-то из родственников умер?

А я не поднимая головы, показала пальцем в сторону микроволновки. Чинто на мгновение застыл, не в силах произнести не слова, но когда опять глянул на мое зареванное лицо, он примиряюще похлопал по плечу и сказал:

– Ну ладно, ну подумаешь, какая-то микроволновка. Стоит из-за этого так реветь.

Я от неожиданности перестала реветь и уставилась на него. Что это с ним, не заболел? Первый раз за все время он заговорил со мной по-человечески. Но на следующий день он опять орал: «Эта печка мне тридцать прослужила!»

– Когда он не в полете, – продолжала Галя, – он весь день что-то делает. У него старый четырехэтажный дом. Он его купил, чтобы отремонтировать и сделать свой агритуризм. Но он его уже тридцать лет ремонтировал, и конца не было видно. Дом так и оставался в стадии ремонта. Он постоянно меня зовет, принеси то, принеси это. Смотри, это делается так, а это так, и начинает учить, как прикрутить какой-нибудь шуруп. Я говорю, что я не собираюсь работать электриком или плотником. А он: «Ничего, все равно ты должна знать. Этот синий проводок идет сюда, этот красный сюда».

И я не могу открыть рот, сказать, что у меня на кухне горит лук или выкипел бульон. Нет! Вот стой возле него, любуйся его умением и постоянно хвали, какой он бравый. То он на первом этаже, то на четвертом. И я целый день бегаю за ним с кучей гаечных ключей и отверток, с мотком проводов разных цветов. Весело, ничего не скажешь! Развлечение целый день.

– Да, достается тебе, Галочка, – посочувствовала Маша.

А Люба сказала, смеясь:

– Ты лучше скажи как он в постели, хорош?

– А я не сплю с ним, – засмущалась Галя. – И добавила: – Ладно, девчонки, мне пора. На автобус опоздаю.

Когда Галя ушла, Люба сказала:

– Да спит она с ним, по ней видно. Иначе она не терпела бы такого издевательства.

– Не знаю, как насчет Гали, но он приезжал в агритуризм, и я уверена, он был с Розелей.

– Та, кобель! – сказала Люба. – Он сразу с двумя спит.

– Ладно, это их дело, кому с кем спать, – сказала Маша, – у тебя как дела?

– Да вот хочу сюда привезти сынишку моего, соскучилась уже, просто не могу. А здесь, оказывается, столько волокиты. Вот бумаг кучу собрала и еще не все. Хорошо, мне мой Марено помогает, без него бы я ничего не сделала. Да, кстати. У меня в октябре день рождения был, и он подарил мне перстенек золотой, смотри, какой красивый, – и она протянула руку.