Валентина Гамарник – Невидимые нити – 4 (страница 9)
– Некогда было. Суета, гости.
– Надеюсь, не обидел мою однокурсницу?
– Нет, что ты…
– Смотри мне! Зная, как ты любишь пышные женские формы…
– Глупости, Танюшка! – зевнул Горлик. – Она всего один раз к нам заглянула.
– Неужели?
– Знаешь, как я тут маялся без тебя?!
– Как?
– Позабытый, позаброшенный, один-одинёшенек! Придёшь с работы или с занятий – тишина…
Татьяна смотрела в окно и словно видела сквозь занавес, сотканный из серебристых морозных узоров, будущее.
– Ничего, дорогие мои, ничего! Теперь я с вами, поэтому в нашей жизни всё наладится и всё придёт в норму, – ласково шептала она мужу и малышу, беспокойно шевелившемуся в утробе.
– Толкается, – радостно воскликнул Горлик.
– Реагирует на голос отца.
– Танюшка, а ты можешь раздеться догола?
– Зачем?
– Я мужчина, будущий отец, а ни разу не видел беременную женщину голой.
– Нечего там смотреть! Чувствую себя гиппопотамихой!
– Глупенькая, нет ничего прекраснее женщины, в которой зарождается жизнь.
– Да, но мой дорогой супруг ведёт привычный образ жизни: работает, учится, ходит в кино, флиртует. А я? Стесняюсь в зеркало посмотреть. Губы надулись, нос разнесло, ноги отекли… Только глаза и остались прежними!
– Танюша, успокойся! Ты самая красивая! Но, как всегда, слишком эмоциональна…
Томочка! Ты куда?
Однажды, как бы в подтверждение слов Горлика, Татьяна, возвращаясь от лечащего врача в переполненном троллейбусе, тоже встретила Янковскую.
– Томочка! Привет! Я сейчас к тебе подойду, – крикнула она, осторожно продвигая огромный живот сквозь толпу пассажиров.
В большом городе Татьяна чувствовала себя одинокой, поэтому обрадовалась неожиданной встрече. Столько всего случилось с тех пор, как Янковская бесследно исчезла с толочинского горизонта!
– Привет, – мрачно буркнула Тамара и, протолкавшись к выходу, выскочила из троллейбуса.
– Томочка, ты… куда? – растерялась Татьяна, но Янковская уже не слышала её.
Вечером Татьяна едва дождалась возвращения мужа с занятий в институте.
– Видел бы ты, как Томочка удирала!.. Меня явно избегали! И я, почувствовав смятение и стыд, вместо того чтобы выскочить вслед за ней и объясниться, неподвижно застыла у дверей. Мне казалось, что не только Томочка брезгует мною, но и все пассажиры, высунув носы из-под заиндевевших шарфов, пожирают бесформенную фигуру неприязненными взглядами.
– Глупости, Танюша! – Павел стягивал настывший тулуп – подарок Тимофея. – Твоя повышенная эмоциональность опять сыграла злую шутку. Ты – прекраснее всех!
– Обманываешь!
– Нет, дорогая, такой я люблю тебя ещё больше! Носик стал курносее, губы налились соком зрелости, в фигуре появились очертания женщины.
– Почему тогда Томочка не захотела общаться, унизив меня перед всем троллейбусом?
– Спешила, наверное, – предположил Павел и сменил тему: – Спасибо брату за тулуп. В своё время я отнёсся к подарку пренебрежительно – крестьянская, мол, одежда… А теперь безмерно рад. И моё легкомыслие отчасти оправдано: кто мог ожидать в Белоруссии таких морозов?
– Горлик! Не уводи разговор в сторону и не отворачивай лицо, – теребила Татьяна холодные уши мужа. – У вас что-то было?
– Зря чёрные мысли копишь, это всё беременность, – сказал Павел, целуя живот Татьяны.
– Подожди, отстань! Если что-то было, тогда всё становится на свои места. Стыд гнал её прочь!
Павел привычно уткнул голову в Татьянины коленки.
– Только тебя люблю…
– А зна-а-ачит… пока я была всецело поглощена сохранением твоего ребёнка, вы тут…
– Нашего ребёнка.
– Именно. Это общая задача. А ты вот такой вклад вносишь?!
– Моя жёнушка долго лежала в больнице…
– А ты не лежал! Ты не беременный… Ты свободный, здоровый мужчина…
– Опять завела свою песню! Устал…
– Если бы я верила в Бога, то предъявила бы претензии ему. Или свалила бы всё на лукавого.
– А так достаётся мне! Я тоже стараюсь: дрова привёз, уголь, квартиру обеспечил, – обиженно сказал Павел. – А ты меня не любишь!
– Люблю, люблю. Особенно за деловитость, – вздохнула Татьяна. – Ну ничего, мой белобрысый голубок, всё наладится. Ты остался без меня – своего главного ориентира – и потерялся. Но теперь я всегда буду рядом, и лететь по жизни нам только вместе.
Снова больница
Стояли трескучие морозы, но страна встречала тысяча девятьсот семьдесят девятый год в тёплых квартирах за ломящимися от закусок столами с хорошим настроением.
– Так хочется помидор, – сказала жалобно беременная, после того как пробили куранты.
– Ну и не мучайся, а ешь, – Галя пододвинула к Татьяне миску.
Помидоры в рассоле, пахнущем петрушкой, листьями смородины, укропом и чесноком, выглядели так аппетитно, что та чуть не захлебнулась слюной.
– Зачем вы меня провоцируете? – воскликнула она. – Сейчас сознание потеряю. Хочу, хочу, хочу…
– Организм беременной знает, что ему нужно, – поддержала Галю Соня.
– Это верно, – вздохнула Татьяна. – Пока лежала в больнице, они мне во сне снились, такие вот как эти: зелёные, немного сморщенные… И шампанское! Холодненькое, шипучее.
– Ну, шампанского мы тебе не нальём, а помидорки – пожалуйста! – хором пропели соседки.
– Обещала заведующей гинекологией, что не притронусь к соленьям на праздничном столе, – объяснила Татьяна и трясущимися руками потянулась к миске а, откусив немножко тугой мякоти, причмокнула: – Как вкусно! Я всех вас люблю!
Где один помидор, там и два, и три! Жизнь прекрасна!
Елизавета Николаевна, разглядывая опухшее лицо Татьяны, строгим голосом сказала:
– Вот чем заканчивается бунт на моём корабле!
– Виновата, – склонила голову Татьяна.
– Дважды виновата!
– И трижды, и четырежды…
– Мест у нас нет… – начала заведующая, и Татьяне показалось, что её наказывают за непослушание.
– Помутнение рассудка! Больше не… – вцепилась она в халат Екатерины Николаевны.