Валентин Пронин – Искатель, 2006 №6 (страница 16)
— Распустеха несчастная! Тебе следовало бы вколоть шприц с такой дозой, чтобы ты валялась сутки и зеленью блевала, корова… Мне некогда расследовать в подробностях твою глупость, хотя ты знаешь: у нас нарушения дисциплины наказываются без пощады. Я первый и последний раз делаю послабление, но проучить тебя считаю необходимым сейчас же.
— Умоляю вас, умоляю… Это случайность…
— Люба! — позвала, открыв дверь, Илляшевская. — А ты, Зина, облокотись на стол и спусти-ка панталоны свои…
— Нет! Прошу вас, Марина Петровна… Не надо…
Вбежала с готовностью золотистая Люба, сразу поняла происходящее и потащила обвиняемую к столу. Директриса открыла какой-то особый шкафчик, достала из него украшенный инкрустацией элегантный хлыст. Люба тем временем повалила Зинаиду Гавриловну животом на стол, задрала ей на спину плиссированную юбку.
Илляшевская, хищно усмехаясь, сказала:
— Получай заработанное, — и сильно ударила свою музыкантшу поперек пышного зада.
— А-ай! — закричала Зинаида Гавриловна. — Мне больно! Мне стыдно, я не девчонка…
— Ничего, мы с тобой ровесницы, — возразила красивая брюнетка в камзоле и с явным удовольствием принялась работать хлыстом. Люба, судя по выражению ее лица, также пришла в отличное настроение. И Зинаиду Гавриловну высекли, несмотря на ее мольбы и рыдания. После чего директриса убрала хлыст в шкафчик, кивнула Любе «свободна», деловито прошлась по кабинету.
— Теперь приведи себя в порядок. Прекрати скулеж, приготовься к представлению.
Выждав, пока наказанная остановит свои всхлипы и стенания, Илляшевская подала ей бумажку с карандашом.
— Напиши здесь адрес и фамилию твоего любовника.
— Какого любовника? — У Зинаиды Гавриловны было страдальческое и томное выражение лица. — Я что-то не понимаю…
— О котором ты так долго талдычила со Слепаковым. Напоминаю: я слышала через микрофон весь ваш разговор. Пиши — и без фокусов.
Когда Зинаида Гавриловна удалилась, прихрамывая и хлюпая носом, Илляшевская взяла бумажку с интересующими ее сведениями. Вышла в мраморный вестибюль. Золотистая Люба вскочила при ее появлении.
— После конца представления я еду с двумя девушками к Беклемишевой. Так она хочет. Распалилась, старая волчица. Примерно в десять утра позвонишь по «02». Скажешь: по этому адресу (ткнула в бумажку) ночью совершено убийство гражданина Хлупина. Убийца Слепаков проживает этажом выше. Позвонишь с мобильника, разумеется.
Раннее утро промозгло брезжило над дачным поселком, где в клубе «Золотая лилия» окончилось представление своеобразного варьете. Сыпал мелкий снег вперемешку с дождем. Кислый туман распространился во многих местах Московской области, частично и в Москве, по ее северо-западному району. Пошли первые автобусы и трамваи. К большим магазинам с хозяйственного подъезда причаливали громадные трейлеры и «газели». Появились немногочисленные прохожие. Замелькали автомобили. Погасли подвижные цветные электрорекламы, но продолжали светить красноватым мерцанием фонари вдоль бульваров и улиц. И от этого холодного тумана, от мелкого снега и дождя, из-за того, что проезжающие машины не выключали фары, было особенно неуютно, тоскливо и мерзостно на душе у некоторых прохожих. Тем более у тех, кто был озабочен обязательным первым приемом спиртного или же первой дозой.
В углу двора, близко от дома, в котором жили Слепаковы, стояли мусорные контейнеры с закрытыми крышками, уже освобожденные от груд всевозможных несъедобных или полусъедобных отходов. Шныряли крысы, воровато прокрадывались бездомные кошки. Мокрые голуби и сердитые взъерошенные вороны искали чем поживиться из рассыпанного на асфальте.
Рядом с контейнерами медленно ходила в толстом пальто на вате, в теплой шерстяной шали и валенках с галошами дежурная по подъезду Тоня, официально Антонина Игнатьевна Кулькова, консьержка. Оплывшее лицо консьержки, проваленный рот, желтоватые глаза с отечными мешками и деловитые морщины на лбу выражали несомненную целеустремленность. Она наклонялась, заглядывала за контейнеры, смотрела продолжительно вдоль двора и явно что-то искала.
— Я те задам, паскудник, опять спрятался… — бормотала старуха, пыхтя и утирая нос краем шали. — Дождешься ты у меня, подлец, дождешься, проклятый… Я тебя в чулан посажу и жрать ничего не дам. Узнаешь тогда веселую жисть… У-у, бессовестный котяра, вот я те устрою… — Ей послышалось близко знакомое мяуканье, фырканье и шипение. Консьержка поспешила к тому месту, где должен был прятаться ее любимый кот, и опешила…
Упершись плечом в угол кирпичной будки с зигзагообразным знаком электроразряда на железной двери, стоял Слепаков.
Слепаков словно ждал чего-то. Землистое, исхудавшее лицо, распухший рот с запекшейся кровью, на правой скуле большая сочащаяся ссадина, на левой синяк. Кепку он низко надвинул и смотрел на Тоню тяжелым, пытливым и явно больным взглядом. Тоня сделала шаг назад и произнесла:
— О-осподи! Откуда это вы, гражданин Слепаков?
— Оттуда, куда ты посылала мою жену, — хриплым и злобным голосом ответил Слепаков. — Из Барыбина, из Липовой аллеи с «Золотой лилией»… Из притона, где продается лесбийская любовь, стерва…
— Хи, шутник вы, Всеволод Васильич, — хитро засмеялась эта поддельная дежурная по подъезду, эта непостижимая ведьма Тоня Кулькова. — Шутник вы оглашенный, гражданин Слепаков. Какие притоны, какая латвийская любовь! Никакой такой не знаю, ни латвийской, ни эстонской. Это что за напрасная клевета на меня такая…
— Думаешь, я не разгадал, для чего тебе понадобилась моя жена? Для чего ты все это завертела: под Хлупина Зину, он на меня молдавского вора… Думаешь, не знаю, что ты в доле со съемщиками на моем этаже, бандитами, торговцами «дурью», с этим помощником твоим ночным, душманом… Через него и профессоршу Иванцову, и сына ее затянуть хочешь… А Зина чтобы наркоту в инструменте своем в эту «Лилию» доставляла.
— Ей-боже, с ума ты съехал, гражданин Слепаков. Лечить тебя надо, да поскорей. А коли ты такой вумный и все как есть разгадал, что же ты в милицию не идешь, а? Боишься? Почему? Потому что сам ты преступник и жена твоя музыканьщица тоже… А я-то вовсе ни при чем.
Тут засмеялся Слепаков, и смех его страшный, утробный и тихий остановил оправдательные доводы консьержки.
— Я в милицию не пойду. Я тебя прямо здесь сейчас уничтожу, — объявил Слепаков, скрежеща зубами из-за переполнения сердца отчаянием и нестерпимой ненавистью не только к этой старухе, но и ко всей перевернувшейся, изгаженной своей жизни. Мысли уже не просто кружились в голове Слепакова (кружилась и сама голова), метель какая-то жуткая, зеленая с черным, завихрилась в голове. Он увидел, как консьержка внезапно присела, раскорячилась (так же делал перед нападением на него бандит Джорже Ботяну), полы ее пальто вздулись бесовски. Сама она зарычала, безобразно распялив мерзкий рот с остатками желтых кривых зубов, выкатила бесцветные, но засветившиеся изнутри глаза хищно и злобно и без всякого усилия, легко взлетела на закрытый контейнер, а жирные ее пальцы угрожающе, как когти, на него выставились… Рядом со старухой оказался ее черный кот с поднятым трубой хвостом, с горящими желтыми глазами. Кот заурчал гнусно и свирепо.
— Ведьма? — спросил беззвучно Слепаков и почувствовал, что сейчас умрет.
— Да! — как удар железом по стеклу, коротко и звеняще призналась Кулькова.
«Всё…» — подумал Всеволод Васильевич и сомкнул тяжелые, набрякшие от бессонницы веки. Когда же открыл их снова, то увидел, что кот консьержки исчез, а сама она по-прежнему стоит на грязном мокром асфальте и глядит на злосчастного Всеволода Васильевича бодро и нагло.
Слепаков сообразил быстро, что надо делать. Он полез во внутренний карман плаща, шагнул поближе и ударил Кулькову стамеской в бок. Старуха охнула, покачалась немного и стала валиться прямо на Слепакова. Он оттолкнул это толстое обмякшее тело в толстом пальто. Кулькова села, прислонилась к контейнеру, зажмурилась. Слепаков огляделся. Никого. Далеко кто-то брел со стороны бульвара. «И собак своих не выгуливают из-за дождя», — язвительно подумал он.
Подойдя к подъезду, Слепаков набрал код домофона, поднялся в лифте на свой этаж. Выглянул осторожно, подобрался к двери. Достал ключи, открыл и оказался у себя в квартире. Но прежде уютная обстановка теперь его раздражала. Казалась чужой, глупой, враждебной. И вон тот запасной криминальный футляр от Зининого аккордеона — в нем тоже, видимо, проносились дозы из Салона аргентинских танцев. И несколько номеров оппозиционной газеты, которую так аккуратно покупал Слепаков. И слишком громко, нарочито тревожно тикающие часы на стене. Он схватил что попало под руку (это были его домашние тапочки) и бросил в часы. Часы не унялись, продолжали тревожно отщелкивать секунды. Слепаков зарычал, однако заставил себя отвернуться от часов, забыть о них.
Затем подкрался и выглянул через окно во двор. Какие-то подлецы маячили уже вблизи дома — с собаками и без собак. Вот отъехала и заскользила машина — синяя блестящая раковина «Пежо», потом темно-красные «Жигули». Вообще, машин у дома немного, разъехались. Он вспомнил и посмотрел на часы: десять минут одиннадцатого. Ручные его часы стояли, забыл завести.
Он повалился, как был в кепке и плаше, на постель. Полежал какое-то время безмятежно, тихо. Прислушался к себе. В голове никто не кричал и не подгонял его знакомым зовом «кири-куку». Тишина продолжала шелестеть умиротворяюще. Он подумал, что может уснуть.