Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 66)
— Вот и давайте прикинем, что лучше: уходить или остаться? — говорил теперь Нищименко, пытливо поглядывая на девушек.
Те ответили: конечно же, расставаться с Каменитой, к которой привыкли, им не хочется. Работать трудно? Верно. А когда и где было легко? Облавы не прекращаются, а сейчас вот очередная готовится, и, видать, очень серьезно готовится? Да, так. Но разве на новом месте фашисты не будут за ними гоняться снова и снова?
Каменитую группа не покинула. Разведчики с еще большим рвением начали устанавливать контакты с людьми, имеющими, как тот же хозяин отеля, какое-либо соприкосновение с оккупантами.
Ценные данные доставлял разведчикам незаметный железнодорожный служащий из Пшивоза. Познакомился с ним через местных жителей вездесущий Адик.
— Как прикажете вас называть? — тщательно подбирая слова, спросил командир группы своего нового добровольного помощника.
Тот вскинул голову, расправил плечи.
— Я чех! Так и зовите.
У Чеха был острый глаз, крепкая память. Уже на четвертый или пятый день после знакомства с Нищименко он доложил:
— Через станцию проследовала целая дивизия. И видать, еще не битая, не потрепанная. — Предугадывая возможный вопрос, пояснил: — Да и откуда быть потрепанной? Из Франции прикатила!
Нищименко немедленно проверил: действительно ли так? Оказалось: да, все так. Гитлеровское командование перебросило в Бескиды не полк, не какое-либо иное воинское формирование, а именно дивизию. И что была она свежая, но измотанная тяжелыми боями, тоже подтвердилось. Ибо и на самом деле из Франции.
Информация ценнейшая, и Нищименко не мешкая отослал Ору с Ирой к своим рациям — приближался очередной сеанс радиообмена с Центром, пусть заранее подготовятся. Спустя полчаса покинул базу и сам. Очень заинтересовал его Чех, хотелось познакомиться поближе и, в частности, узнать, откуда у него такая осведомленность в военном деле.
— Вам довелось, видимо, в свое время побыть в армии?
Чех усмехнулся:
— Ни одного дня, соудруг. У меня врожденный порок сердца.
— Тогда?..
— Всю войну на железной дороге. Сколько встретил и проводил эшелонов! А имеющий глаз да видит…
— Имеющий уши, — подхватил Нищименко, — да слышит.
— Вот. Не сейчас, давно приметил: не все, что положено дивизии, имеется в полку.
— Верно, товарищ! Но есть еще вопрос: как установили, что дивизия именно из Франции? Тут уж количество боевой техники, скажем, не поможет.
— Это, соудруг, еще проще. По набору фотокарточек.
Сверху вниз — был он выше на целую голову — Нищименко посмотрел на Чеха, потеребил озадаченно переносицу, признался:
— Не улавливаю.
— Сейчас поймете. Едва эшелон остановился, солдаты рассыпались по перрону — продавать эти самые карточки. Мне стало все ясно. Я видел их раньше, когда был во Франции. Тьфу! — Чех брезгливо, гневно плюнул. — Рабочий люд стоном стонет, господа же развлекаются…
Впоследствии Ира и Ора еще не однажды передавали сведения, добытые Чехом. И часто товарищ Павлов благодарил за них — сведения были нужные и точные. Каждая такая похвала для разведчиков была дорога, приятна. Но особенно обрадовала их благодарность, полученная с Большой земли в канун Великого Октября. Значит, не с пустыми руками пришли они к празднику — преподнесли ему свой боевой подарок.
Вечером 7 ноября Нищименко собрал всю группу. Сидели за длинным столом, выдвинутым на середину халупы, надежно укрытой от чужих глаз высоким и густым орешником. В центре стола возвышалось огромное деревянное блюдо с дымящейся картошкой в мундире, по обе стороны от него — тарелки с розоватым салом, натертым чесноком и густо посыпанным крупной солью. Перед каждым — глиняная чашечка с горячим черным кофе.
— Дорогие товарищи! — негромко произнес Нищименко и замолчал — волнение сдавило горло. Через минуту-две заговорил еще тише, еще взволнованнее: — С праздником, дорогие мои товарищи!.. С самым светлым и радостным нашим праздником — Двадцать седьмой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции!
Лишь после того как, закончив коротенькую речь, Нищименко сел, люди потянулись к хлебу, перекатывая в ладонях все еще пышущие жаром картофелины, сдирая с них кожуру.
Когда слегка утолили голод, слово взял Остов.
— Сегодня у нашей группы, друзья-товарищи, еще одна знаменательная дата. Ровно месяц назад, день в день, мы впервые ступили на эту землю. Не забыли?
— Как можно!
— До-олго помнить будем!
Потянулись воспоминания, начали подсчитывать, а что же удалось им сделать за этот месяц. И обнаружили: много, очень много. Не знающие устали пальцы Иры и Оры отстукали десятки и десятки радиограмм. А ведь добывание сведений для каждой из них сопряжено с невероятными трудностями.
3
Как ни продуманно, ни осмотрительно действовала группа, фашистам удалось-таки выйти на ее след. Чешские друзья предупредили разведчиков, что готовится облава большими силами. Нищименко, решивший не вступать в бой с немцами и вывести группу из кольца, двинулся за перевалы.
Сначала пробирались напрямую через колючие кустарниковые чащобы, до крови раздирая лицо и руки; преодолевали хаотические нагромождения камней, густо покрывая ноги синяками и ссадинами. Потом стало легче: в зарослях папоротника Адик нащупал тропку, проложенную сернами. Она вывела к скалам, надежно прикрывшим разведчиков с флангов. По этой тропке и уходили все дальше и дальше. Но гитлеровцы не отставали, упорно следовали по пятам.
Росло нервное напряжение, давила физическая усталость. Всем было одинаково трудно, но Гале — особенно. Тоненькая, худенькая, она, словно лозинка от напора ветра, шаталась от усталости. Но сделать даже короткую передышку нельзя.
Товарищи хорошо понимали, каково ей. Адик, шагавший рядом, не только понимал, но и видел, что переставляет ноги Галя через силу. Раз заметил, как она споткнулась на ровном месте, едва не упала. В другой раз встретился с ее глазами, как бы подернутыми дымкой. И тогда Адик, стискивая винтовку, приблизился к Нищименко, чтобы не слышали другие, проговорил вполголоса:
— Есть у меня, командир, план…
Нищименко слушал не перебивая. А когда Адик замолчал, сдавленно спросил:
— Ты понимаешь, чем тебе это грозит?
— Конечно, командир. И если бы другой был выход… Но ведь только так можно задержать этих шакалов, пся крев! Другого-то выхода нет?
— К несчастью, нет.
Группа втянулась в ущелье, столь глубокое, что было в нем холодно и сумрачно, как на дне заброшенного погреба. За ущельем начинался очередной горный перевал, а в нем — замаскированное кустами скальное углубление. И это оказалось то самое, что нужно было Адику. Он снова поравнялся с командиром группы, сказал:
— Вот здесь…
— Да, — согласился Нищименко, — лучшего места не придумаешь. И каменное укрытие — что твой блиндаж, и обзор из него отменный, и для германов лишь одна дорожка — ущелье.
Он отдал Адику весь личный запас «карманной артиллерии» — четыре гранаты, затем притянул его к себе, поцеловал:
— До свиданья!..
— До видзеня!
Примерно через полчаса, уже на перевале, разведчики услышали стрельбу вражеских автоматчиков. Они строчили яростно, без передышки.
— По Адику, — сказал Агроном, как только пальба прекратилась. — Да, видно, вслепую бьют. Иначе, если б обнаружили и полезли на него, пустили бы в ход гранаты. Вот и выходит… вслепую. А сам он наверняка открыл счет.
Галя тоже не сомневалась: кое-кто из преследователей уже отвоевался. Стрелял Адик всегда без промаха — его меткости мог позавидовать первоклассный снайпер. Но вот что сам при этом невредим, уверенности не было. Ведь какой бешеный огонь повели фашисты! Может быть, жизнь его оборвалась, и теперь навсегда…
Однако через три дня Адик снова присоединился к боевым товарищам.
— Слишком рано вы меня похоронили, дроги пшиятели, — говорил онемевшим от радости разведчикам. — Я еще не закончил счеты со швабами.
Он заметно похудел, оброс рыжеватой щетиной, но настроение у него было отменное. Нежно поглаживая винтовку, неторопливо рассказывал:
— Вначале, когда из ущелья выползли швабы, я принялся за голову — уложил офицера. Затем фельдфебеля. После этого — отделенных унтеров. Что оставалось делать осиротевшим солдатам? Убираться, пока ноги целы. Так они, холера ясна, и сделали.
Казалось, беда миновала, но она — как репей: прицепится, скоро не отдерешь. Не успели разведчики хорошенько отдохнуть после хождения по перевалам, как гестапо арестовало Остова. Когда Галя передавала об этом в Центр, ее пальцы мелко-мелко дрожали. Такое случалось крайне редко. И с тех пор как умерла мама, ни разу не плакала. А сегодня никак не могла остановить слезы. Смахнет рукавом, а они снова катятся по ввалившимся щекам. Горько, невыносимо горько было сознавать, что нет человека, вместе с которым столько пройдено, перевидено, пережито в тылу врага!
Боль, вызванная потерей товарища, так стиснула сердце, что ни о чем другом думать Галя не могла. А между тем поразмыслить было о чем: и Галю, и остальных разведчиков едва не постигла трагическая участь Остова. Спасло их то, что словацкие друзья, специально приставленные к оберштурмбанфюреру Шиберле, подслушали его разговор с посыльным из гестапо о новой облаве и успели предупредить Нищименко.
Прости-прощай, Остов! И ты прощай, Каменитая. Нет, о твоей избушке, скрытой от посторонних взоров густым орешником, враги все еще ничего не знали, иначе нагрянули бы сразу. Однако зачем напрасно испытывать судьбу?