Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 62)
Кудашов напружинился, бесшумной тенью метнулся вперед, ударил гитлеровца рукояткой пистолета по голове, засунул в рот кляп. А еще через минуту обмякшее тело Ганса скрючилось в тесном для двоих логове. Но не о тесноте думал Кудашов — жгла мысль: хватятся фашисты своего пропавшего товарища или нет? А если хватятся, вернутся ли на его поиски?
Очевидно, не хватились. И солнце зашло, и звезды высыпали на небе, гитлеровцев же не слышно. Можно трогаться дальше.
Подошли к Дунаю перед полуночью. Отыскали запрятанную резиновую лодку, посадили в нее Ганса, туда же погрузили захваченные документы, сами решили переправляться на бревнах. Сняли с себя одежду, вошли в реку. Ледяная вода стиснула грудь, сдавила дыхание: осень 1944 года была на исходе…
Довести рассказ до конца Зиганшину помешал непонятный клекот. То ли мотоцикл тарахтит, то ли стрекочет моторная лодка. Но на мотоциклах-то по воде не катаются, и лодки никакой — океан пустынен и гол, как облупленное яичко.
«Что это, неужели так шумит в ушах?»
А клекот все громче, все ближе. От него уже сотрясается воздух.
— Ребята, вертолет! Вертолет, ребята, вертолет!..
Он налетел со стороны солнца, завис над баржей. А вскоре показался американский авианосец «Кирсардж». Кто-то еще издали на ломаном русском языке кричал:
— Помощь вам, помощь вам!
…Последним покинул самоходку, как и подобает командиру корабля, младший сержант Асхат Рахимзянович Зиганшин. Он зарос густой бородой, щеки ввалились, в глазах — лихорадочный блеск. Каждый шаг дается с невероятным трудом — кружится голова, подкашиваются ноги. Но когда один из американских моряков, желая помочь, поспешно протянул руку, сказал решительно:
— Я сам!
Поплавский, Крючковский, Федотов — тоже бородатые, тоже пожелтевшие от голода — последовали примеру командира: от поддержки отказались, шли самостоятельно. Шли… А ведь за время скитаний в пустынном океане каждый из них потерял в весе по пятнадцать — восемнадцать килограммов!
Первый вопрос, который задал Зиганшин, когда он и его боевые друзья оказались на борту авианосца, был:
— Куда нас? — не скрывая тревоги, добавил: — Мы хотим скорее на Родину.
— Конечно, конечно, — последовало в ответ. — Но сначала вам нужно немножко окрепнуть, набраться сил.
Разговор этот произошел 7 марта. А 15 марта Телеграфное агентство Советского Союза сообщило:
«Сегодня утром (в 23 часа по московскому времени) советские воины — герои Асхат Зиганшин, Филипп Поплавский, Анатолий Крючковский и Иван Федотов на борту американского авианосца «Кирсардж» прибыли в Сан-Франциско».
На следующий день из нашей страны в Америку была направлена следующая телеграмма:
Уважаемый г-н Министр!
Министерство обороны Союза ССР выражает благодарность командиру и личному составу американского авианосца «Кирсардж» за спасение жизни четырем советским военнослужащим, застигнутым стихией в Тихом океане.
Экипаж авианосца окружил большой заботой и вниманием спасенных советских военнослужащих, что свидетельствует о поддержании американскими моряками хороших морских традиций и способствует укреплению дружбы между нашими народами.
С уважением
ЗВЕЗДЫ ДОБЛЕСТИ
Так закончился этот дрейф подлинного героизма. Так началось чествование отважной четверки, поразившей мир мужеством и стойкостью духа. Не было на земном шаре газеты, которая не рассказала бы своим читателям о подвиге советских солдат, не было радио, которое не посвятило бы им свои передачи.
Американский писатель Альберт Кан в те дни писал:
«Мост «Золотые ворота» парит наподобие гигантской металлической птицы над сверкающим заливом. Он соединяет окаймленные пеной скалистые берега Марина с мерцающим, как драгоценный камень, красавцем Сан-Франциско. В непрерывном полете сквозь знойные лучи солнца и плывущие туманы его захватывающая дух арка воспринимается как символ из чудес и величия человека. Прошло уже много времени с тех пор, как человек вознес к небу этот великий мост. Имела ли за это время его символика более глубокое значение, чем в тот момент, когда под его величественными сводами прошел авианосец США «Кирсардж» с четырьмя советскими солдатами: Зиганшиным, Крючковским, Поплавским и Федотовым на борту? И тогда в самом деле мост стал вечной Триумфальной аркой, славящей победу человека; тогда его огромные стальные тросы представляли собой лавровый венок, наподобие тех, что возлагали древние на головы поэтов и героев…»
Восторженно встречал советских воинов не только Сан-Франциско, где его мэр Джордж Кристофер каждому из героев вручил памятные «ключи от города». Им рукоплескал Нью-Йорк, а затем Париж, где они ненадолго останавливались по пути домой. Но особенно были дороги Асхату и его сослуживцам слова привета, которыми щедро одарила их любимая Родина. Еще будучи в Сан-Франциско, они были до глубины души тронуты правительственной телеграммой из Советского Союза. В ответной телеграмме младший сержант Зиганшин, рядовые Поплавский, Крючковский, Федотов писали:
«С глубоким волнением и благодарностью мы прочитали отеческие слова, обращенные к нам, простым воинам Советской Армии. В дни тяжелых испытаний, выпавших на нашу долю, мы ни на минуту не забывали о матери-Родине, любовь к которой придавала нам силу в борьбе со стихией. Верные воинскому долгу, мы старались вести себя так, как подобает советским солдатам.
Докладываем, что мы набираемся сил и здоровья, горим желанием как можно скорее вернуться на родную землю, чтобы снова занять свое место в боевом строю».
17 марта «Правда» опубликовала посвященную четверке советских воинов передовую «Героизм, мужество, сила духа». В ней приводятся слова американского рабочего по ремонту дорог Питера Фокса:
«Русские — какие-то необыкновенные люди, на мой взгляд. Я знаю их еще по прошлой войне, когда мы вместе сражались в Европе. Помните их Сталинград? Помните, как они ломали спину Гитлеру? Это же чудеса! И сегодня эти чудеса, как видите, они продолжают. Я уверен, что эти мальчики так же вели бы себя и в бою. Русские, они, наверно, все такие!»
День спустя в этой же газете выступил Асхат Зиганшин. Статью (она сопровождалась его портретом) привожу с некоторыми сокращениями. Каких-либо комментариев не делаю, думаю, они не нужны.
Вы просите меня написать статью в «Правду», но я никогда в жизни не писал статей и даже не знаю, как к этому приступают. Если бы в газете была напечатана статья за моей подписью, то все, кто меня знает, сразу бы догадались, что статью эту написать, как говорится, мне помогли. А я так волнуюсь от всего того, что нам приходится переживать, что даже не могу как следует рассказать о моих чувствах.
Нет, я не ошибся, когда сказал «переживать», а не «пережить». Там, в океане, мы не переживали, а боролись. Мы сказали себе, что в любых условиях мы должны, как говорится, вести себя так, как подобает советским солдатам. Тогда у нас была одна главная мысль: победить!
А сейчас, когда шторм, голод, жажда — все позади, сейчас, поверите или нет, голова разламывается от мыслей и волнения. Проснешься ночью и думаешь, думаешь…
В Сан-Франциско один американский журналист сказал, что мы какие-то особые вроде люди. А я сказал ему, что мы обыкновенные люди, не из камня, а из мяса и костей, вот даже похудели, как все люди худеют, когда не едят подолгу. Только, конечно, мы советские люди, вот что главное.
А другой журналист спросил: кто научил нас мужеству? Я даже вроде растерялся тогда и не знал, что ответить. А еще один спросил: вы молились во время шторма? Тогда я сказал ему: да, мы молились, и даже «священник» у нас свой был, рядовой Иван Федотов. Это он нам рассказывал о челюскинцах, об Алексее Маресьеве, Иване Папанине, о героях Брестской крепости. Всех их, о ком он рассказывал, мы знали раньше. Но на этот раз и Маресьев, и Папанин вроде стояли рядом с нами на барже и говорили: «Крепитесь, братки! Ведь вы же советские люди».
У нас в кубрике были газеты, и в одной из них попалась нам на глаза карта района Тихого океана, где проводились тогда испытания наших ракет. Посмотрели мы на карту и даже повеселели. Дескать, может, вынесет нас в этот район и встретимся там с советскими судами. Но ведь если всю правду говорить, то повеселели мы главным образом от того, что напомнила нам карта не сообщения о ракетных испытаниях, а о том, какого великого, могучего государства мы люди. Советские люди! И нельзя нам уронить это звание!
Я был старшим на барже, и, хотя экипаж у нас был маленький, ответственность за людей и за имущество я чувствовал большую. Бывали минуты во время нашего дрейфа, когда шторм, казалось, перевернет баржу. Бывали минуты, что мне казалось — люди скоро не выдержат испытаний, что у них не хватит сил и они перестанут подчиняться своей воле, перестанут думать о жизни и отдадутся во власть апатии. В эти минуты я незаметно для товарищей поглядывал на них, боясь найти в их глазах следы отчаяния. Но ни разу — даже намека на отчаяние. Вели себя солдаты безупречно. Как командир, я старался распределить обязанности так, чтобы двое занимались каким-нибудь делом, а двое отдыхали.
В первый день шторма мы несколько раз избегали столкновения со скалами. Порой мне казалось, что еще секунда, и мы ударимся со страшной силой о какой-нибудь камень. Я стоял у штурвала, и, конечно, многое зависело от меня, но я ничего не сделал бы, если бы не наши отличнейшие мотористы Анатолий Крючковский и Филипп Поплавский. Они знали свое дело, и, пока у нас было горючее, я знал, что моторы нас не подведут. Хорошим, опытным моряком и хорошим солдатом показал себя также Иван Федотов. Он пришел на баржу всего за две недели до начала дрейфа. Он опытный речник и показал себя неплохим моряком. И что самое главное, это человек с большой энергией, человек, который умеет ценить дружбу. Именно такой человек и нужен был нашему экипажу.