Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 58)
— Если доверяете…
Присев на корточки, Асхат стал набивать в котелок снега, ни к кому не обращаясь, тихо произнес:
— Сколько его здесь…
— Чего, Асхат?
— Снега. Вот бы нам на баржу. Ведь без воды еще хуже, чем без хлеба. И обидно же было. Кругом — океан воды, а пить нечего.
…Как ни экономили Зиганшин и его друзья пресную воду, а пришел конец и ей. Теперь вся надежда была на дожди. Но они, как нарочно, шли все реже и реже. Погода становилась все лучше. В середине февраля наступило заметное потепление. Подул южный ветер. Из машинного отделения, где они отсиживались в ненастье, перебрались на палубу.
— Свежего воздуха вдоволь, — любил повторять Поплавский. — Еще бы немножко еды да питья.
Снова и снова забрасывали за борт выплетенные из веревок лески, к которым были привязаны самодельные крючки и блесны. С замиранием сердца ждали, не схватит ли какая-нибудь рыба крючок.
Нет, рыба не попадалась.
— А у нас, на Черемшане… — после очередной неудачной рыбалки задумчиво произнес Асхат и, не договорив фразу до конца, закрыл глаза, перенесся мысленно в родную Шенталу.
Вот он с первыми лучами солнца торопливо поднимается с постели, говорит не успевшей еще подоить корову матери:
— Я поеду.
— Что ж, поезжай, — соглашается мать, — да не сломай самокат-то…
«Самокат» — старый-престарый велосипед, оживить который Асхату стоило немалого труда. Чумазый, нахохлившийся, много дней просидел он над ним, немало пролил пота, но добился своего: отремонтировал. И вот Асхат катит на Черемшан. До реки не близко, больше двадцати километров. Но парень знает такие лесные тропинки, которые чуть ли не в два раза сокращают путь.
Возвращается он с Черемшана к вечеру. Лицо сияет, глаза горят.
— Смотри, энни, что я сегодня поймал! — И вываливает на стол сазанов.
А они как на подбор: крупные, жирные, так на сковородку сами и просятся.
— Притомился? — ласково спрашивает Хатымя Мифтаховна.
— Кто, он? — удивляется отец Асхата. — Да знаешь ли ты, старая…
И Рахимзян Зиганшевич с гордостью рассказывает жене о прямо-таки редком упорстве, настойчивости и выносливости их младшего сына.
— Видел я как-то Хады Юнусова. Какого — говоришь? Ну напарника Асхата. Вместе работают на одном тракторе. Знаешь? Так он мне поведал…
Дело было так. На полях колхоза «Марс», километрах в пятнадцати от Шенталы, поднимали пары. Юнусова внезапно свалила с ног малярия. Асхат остался на тракторе один. Пропахал весь день, всю ночь, потом снова день.
— Асхат, ты что, железный? Иди скорее на стан!
Но на стан Асхат не пошел. Перебрался через вспаханное поле на опушку леса, свалился под кустом можжевельника и моментально уснул.
— …О чем ты задумался? Слышишь, о чем ты?
Асхат вздрогнул, виновато посмотрел на Крючковского:
— Так, Толя, замечтался немножко. Вспомнил родных, поля, леса. Хорошо у нас там, ой как хорошо!
— А у нас на Амуре, думаешь, однако, плохо? — ревниво откликнулся Федотов.
— А на Украине? — подхватил Поплавский.
— Да что вы, друзья. Нет на нашей земле ни одного уголка, где было бы плохо. Ведь, ведь…
От волнения Асхат не мог даже подыскать нужные слова. На помощь пришел Филипп.
— Споемте, а? — просто спросил он.
— Споем!..
Пели тихо, еле слышно, но сколько же было в их голосе душевной теплоты, с каким проникновением выговаривали они каждое слово… А когда дошли до последнего куплета, голоса зазвучали так, как певали, бывало, они раньше:
— Ну вот, — когда затихли последние звуки песни, сказал Поплавский, — обошлись и без аккомпанемента.
Через два дня после празднования Дня Советской Армии он сам отрезал от своей гармони кусочки кожи и протянул их Зиганшину:
— Может, можно сварить?
Но кожа ни от гармони, ни от сапог, которые тоже были включены в паек, не разжевывалась, сколько ее ни варили. Тогда после варки кусочки стали еще, поджаривать. А чтобы они не застревали в горле, смазывали их техническим вазелином.
— Ничего, — утешали друг друга солдаты, — только бы попасть домой. Отъедимся, отопьемся…
— Все будет, друзья, все, — говорил Асхат, — потому что на Родину мы непременно вернемся. Найдут нас, не может быть, чтобы не нашли. Помните, видели этих здоровенных птиц, альбатросов? Хоть и говорит Иван, что залетают они на тысячи километров в океан, а все равно земля где-нибудь близко.
Верил ли Зиганшин в свои слова, сказать трудно, но ему очень хотелось, чтобы друзья поверили в них обязательно.
2 марта вдали проходил какой-то корабль. Но как ни старались моряки, привлечь его внимание не смогли. Помешали высокие волны. Низкая баржа то и дело скрывалась между ними.
— Ушел, — упавшим голосом произнес Крючковский.
— Ничего, — ответил Асхат, — один ушел, второй придет, второй уйдет — третий, четвертый, пятый… Все равно нас заметят.
Миновало три дня. Ночью разразилась сильная гроза. При вспышке молнии Зиганшин увидел еще одно судно. Потом, ярко освещенное огнями, оно стало видно и так.
Асхат поднял на ноги весь экипаж. Привели в действие ручную сирену. На клотике был закреплен фонарь. Стали подавать сигналы бедствия. Тщетно! Корабль медленно ушел в ночную темноту.
— Ну что ж, — провожая немигающим взглядом судно за горизонт, сказал Поплавский, — подрейфуем еще. Для ровного счета. Скоро будет ровно пятьдесят суток.
— Конечно, утешительно, — чуть слышно выговаривая слова, ответил Крючковский. — Но я не отказался бы пересесть на корабль и сейчас. Или хотя бы завтра. Ведь почти уже семь недель. Семь недель носит нас этот чертов океан…
Обидно и горько было до слез. Вот же оно, совсем рядом находилось столь долго ожидаемое спасение — и мимо. Когда-то теперь еще в этой безбрежной водной пустыне повстречаются люди? А если и повстречаются, не поздно ли будет? Вчера Асхат разделил последние капли технического вазелина. На что теперь рассчитывать, чем поддерживать жизнь?
Прижимаясь спиной к клотику, чтобы не упасть, потому что ослабевшие ноги держали уже плохо, Федотов яростно потряс кулаками в ту сторону, где скрылся неизвестный корабль:
— Будь ты проклят! Будь ты проклят!..
— Ваня, — тотчас поспешил к нему Зиганшин и успокаивающе положил на плечо ладонь, — Ваня!
Крючковский с Поплавский поддержали командира: