Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 60)
«Уйдет… Сейчас оборвет и уйдет…»
Потянул изо всех сил, какие только были, — от напряжения загудело в голове, — однако толку никакого. И Асхат понял, что одному ему не сладить, нужна незамедлительная помощь. Лихорадочно повернулся к друзьям, а их еле видно: здесь, в океане, ночь наступала до неправдоподобия стремительно и бывала она темной-темной.
— Ребята!
Ни один не пошевелился, не ответил, да и не мог ответить, ибо Крючковский, Поплавский, Федотов просто-напросто Зиганшина не слышали. От чрезмерного волнения он потерял голос, вместо крика — беспомощный хрип:
— Ваня! Толя! Фили-ипп…
Бечевка дернулась особенно сильно и, освободившись от непомерной тяжести, жалобно тренькнула. Асхату же почудилось, что это не бечевка тренькнула, это что-то у него внутри, под самым сердцем, оборвалось.
Долго-долго сидел он неподвижно, судорожно стиснув в мокрой ладони извлеченную из воды блесну. У нее был сломан крючок. А ведь сделал его Асхат из толстенного гвоздя, и вот — не выдержал. Уж не акула ли была? Или что-то еще крупнее?
Друзьям Асхат решил ничего не говорить, все равно не поверят. А коль поверят, хорошего тоже мало: начнутся напрасные — рыбину-то не вернешь — сожаления, переживания. Нет, лучше промолчать, пусть уж мучается один.
На следующее утро он смастерил новый крючок, а чтобы был как можно крепче, закалил. Однако рыба больше не брала.
— И не возьмет, — вздохнул Поплавский. — Ни за какие пироги.
— Почему, Филипп?
— Потому, Толя, что чудеса случаются лишь в сказках.
— Привет! А забыл: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»? Сам же любил эту песню.
— Любил. И пел. Но…
В разговор вклинился Федотов:
— Никаких «но», Филипп. Слышишь? И пел, и петь еще будешь. С меня вчерашний дурной пример не бери, и сейчас, однако, от того нытья муторно.
— Ваня, — энергично возразил Асхат, радуясь за солдата, который не постеснялся, в столь трудную пору нашел в себе мужество осудить свою минутную слабость, — Ваня, кто старое вспомнит, тому глаз вон!
— Спасибо, командир, учту. Однако, — Федотов виновато покачал головой, — меня, однако, что-то в сон клонит.
— Нас тоже, — признались Крючковский с Поплавским.
Асхат знал: это от голода, от слабости. Только какой смысл растолковывать? Тем более что и сами солдаты, конечно, понимают. Сказал:
— Вот и прикорните. А я блесну покараулю все-таки. Для очистки совести.
Что ж, совестью своей он мог быть доволен. Спать хотел тоже немилосердно, но, раздирая слипающиеся веки, снова и снова косил глаза на бечевку. Правда, напрасно. Зато ближе к полудню увидел альбатроса. Был он в каких-нибудь ста — ста пятидесяти метрах и, видимо, нацелился на баржу. Сведения об этих птицах у Асхата были самые скудные, даже толком не представлял, чем они кормятся, но когда, взмахивая могучими крыльями, альбатрос нагнал баржу, Асхат поднялся на ноги, вскинул кулаки:
— Кш-ш, дрянь такая, кш-ш!
Альбатрос не испугался и, вероятно, даже не удивился. Во всяком случае, принятого курса он не изменил, все так же размеренно-степенно сотрясая воздух более чем двухметровыми крыльями, неторопливо прошумел над баржей, обдав ее свежим ветром.
О том, чтобы сбить птицу, у Асхата и мысли не появилось. Чем? Оружие — на берегу, в казарме, а, скажем, гайкой или болтом, которых на самоходке достаточно, что сделаешь? Лишь легонько погладишь. Да еще вопрос: попадешь ли? И все же попытаться было надо. А вдруг?
«Эх, недотепа, ну, недотепа!» — запоздало ругал себя Асхат.
Такими уж несчастливыми, прямо-таки черными оказались эти первые мартовские дни. Мимо прошли корабли. Сорвалась рыба. А теперь еще вот альбатрос…
ВЫДЕРЖАЛИ!
Что такое комочек технического вазелина величиною с грецкий орех? Может ли он, нефтепродукт, предназначенный для смазывания машин, колес, различного оборудования, насытить взрослого человека, отощавшего от длительного голодания на нет, да к тому же если этот комочек выдается раз в сутки? Тут вроде бы нечего и спрашивать, все ясно так. А между тем когда полностью кончились продукты питания, именно вазелин поддерживал жизнь четверых парней. Они не задавались целью установить, содержатся ли в вазелине какие-либо калории, полезен он для организма или вреден, не думали о том, что брать его в рот противно до коликов в животе, для них важно было другое: знать, что каждый день, в двенадцать ноль-ноль, Зиганшин тем же голосом, какой был у него в начале дрейфа, объявит:
— Обед!
И они с величайшим нетерпением ждали эту слегка протяжную, слегка гортанную команду, больше того, они жили ею. А теперь вот все, конец: наступает двенадцать ноль-ноль — Асхат молчит. Нечего ждать, не на что надеяться. Только лежать. Не садиться, стараться меньше шевелиться. Таков строжайший приказ старшины баржи. И солдаты беспрекословно выполняют его. Понимают: лишь так можно сохранить остаток сил. Но, о господи, как тоскливо, как невыносимо тоскливо лежать, лежать. День тянется бесконечно, от восхода до захода солнца — целая вечность, тут с ума сойти можно!..
Разум ребят оставался ясным, чистым, а настроение, чему я не перестану удивляться и восхищаться до последнего часа своего, по-прежнему оптимистичным.
— Как же так, Асхат, — снова и снова там, в шенталинском лесу, спрашивал я, — как же так, ведь столько времени совершенно без пищи?
Поняв, что от ответа на мой вопрос ему не уйти, Асхат сверкнул в улыбке белыми зубами.
— Ну а духовная? Разве можно не брать ее в расчет? Разве напрасно сказано: не хлебом единым живет человек?
Кто же снабжал их духовной пищей, где черпали ее? Больше всего и чаще всего роль «кормильца» брал на себя Иван Федотов. Кажется, не было в нашей стране такого истинно народного героя, о котором Иван не мог бы поведать удивительнейшие истории. Причем в его изложении неизменно получалось, что любая из этих историй напоминала, учила, требовала: вот так, не сгибаясь, надо жить, так, наперекор всем жестоким испытаниям, невзгодам, стихийным бедствиям, бороться за жизнь. Пока в теле оставалась хоть капля крови, пока не оборвалось дыхание…
Разумеется, многих и многих героев, о которых вел речь Иван, Зиганшин, Крючковский, Поплавский знали и сами. Читали о них книги, видели кино. Это, однако, не мешало им рассказы товарища воспринимать с неизменным интересом, и как раз именно потому, что в каждом подобном рассказе явственно слышали столь необходимое, жизненно важное и нужное:
— Держаться, друзья! Чего бы то ни стоило, держаться!
Начиная очередной разговор о прославленной в народе личности, Иван, как правило, напоминал:
— Я рассказывал вам, ребята, о Дзержинском и Фрунзе, Котовском и Вилонове. Сегодня — повесть о Зое Космодемьянской…
Завидной была у Федотова память и на стихи. Поэму «Василий Теркин», например, знал наизусть чуть ли не всю. И сколько раз ни читал это великолепное творение Твардовского — сослуживцам не надоедало. Наоборот, частенько просили:
— Ваня, давай-ка про нашего бойца.
— А что, однако? — деловито осведомлялся он. — Какую главу?
— Любую, Ваня. А лучше с самого начала. «От автора» и давай.
— Ну что ж… — Сосредоточиваясь, Федотов на некоторое время замолкал. Не нарушали покоя и его друзья. Только слышалось, как о борта самоходки бьются тяжелые океанские волны. — Ну вот:
Обычно в этом месте слушатели, до последнего, ливневого, дождя испытывавшие постоянную жажду, не удерживались, восклицали:
— Это уж точно! Хоть из чертова болота, только бы вода. — Спохватывались, каялись: — Извини, пожалуйста, друже. Продолжай.
И Федотов продолжал: