Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 57)
День проходил за днем, а вокруг все та же унылая картина: неспокойный безбрежный океан. Редко-редко покажется солнце. Мигнет раз, другой — и снова спрячется за тучи. Будто стыдно ему, что не может развеять пургу-непогоду, что не в силах оно обогреть и приласкать попавших в беду четверых парней.
Тихо и незаметно следил Асхат за тем, чтобы подчиненные не скучали. Главное, чтобы не скучали. О том, что они могут заболеть, не думал. Народ молодой, крепкий, закаленный. Уж какую перенесли болтанку, а ни одного не укачало. Не было ни малейших намеков и на то, что у кого-либо появится цинга.
Даже под густой и жесткой щетиной было заметно, как ввалились у парней щеки. Под глазами обозначились темные круги. А внутри все время противно сосало. Хотелось есть и пить, пить и есть. Поэтому — от голода, от жажды — дрожали руки и ноги, во всем теле с каждым днем ощущалась все большая слабость. Появилась сонливость.
Зиганшин строго следил, чтобы друзья его понапрасну не растрачивали силы. Делал так, чтобы они как можно меньше ходили, а больше сидели, лежали. И в то же время постоянно заботился, чтоб никто не оставался без дела. Работу находил самую разнообразную. У одного замечал на гимнастерке отрывающуюся пуговицу и приказывал закрепить ее как следует, другому поручал из жести от консервной банки сделать блесну, а третьему… Третьим являлся Федотов — заядлый книголюб. Ему Асхат обычно говорил:
— Почитай что-нибудь, Ваня, а мы послушаем.
— Может, однако, опять «Мартина Идена»?
— Что ж, давай. Книга хорошая.
— Только, — предупреждал Крючковский, — конец читать не надо.
Анатолий в противоположность весельчаку и балагуру Филиппу и чуточку разбитному Ивану — портовый парень! — человек трезвого ума, рассудительный. На жизнь он смотрит требовательно, серьезно и все, что в ней неприемлемо для него, решительно отвергает. Таким вот неприемлемым он считает и развязку книги Джека Лондона, которую один раз коллективно уже прочитали. Зачем ее герой кончает самоубийством? За жизнь надо держаться руками, ногами, зубами! За нее надо держаться до последнего…
Однажды Асхат услышал позади чей-то затаенный вздох. Быстро обернулся. Увидел Филиппа, удивился страшно. Вот тебе и неунывающий человек! Но виду не подал. Поинтересовался:
— Послушай-ка, а где твоя гармонь?
— Какая гармонь? — Мысли солдата витали, видимо, далеко-далеко. — А-а, гармонь… На самом деле, где она?
Пошатываясь, двинулся по палубе. А спустя некоторое время снова был рядом с Зиганшиным.
— Вот она, под койкой нашел.
— Цела, невредима?
— Сейчас проверим.
Растянул мехи, пробежал пальцами по перламутровым рядам — и вот перед Асхатом сидит прежний Филипп: приосанившийся, с чуточку насмешливыми искорками в заметно ввалившихся, но по-прежнему улыбчивых глазах.
— Басы — слышите? — будто рассерженные гусыни, шипят. Н-да, нахлебались, видно. А ведь гармонь лежала в сундучке.
— Ты не играй на басах, ты давай на высоких, — попросил подошедший Крючковский. — Клапаны отсырели? Не беда. Вернемся домой — купим новую. А сейчас давай на этой.
— Ладно, только что же сыграть…
Поплавский повернулся лицом к Федотову:
— Может, Вано, твою любимую?
И, не дожидаясь ответа, чуть-чуть склонив голову, плавно потянул мехи.
негромко затянул Федотов.
подхватил Крючковский, и тут же к ним присоединился голос Зиганшина:
Теперь пришла очередь удивляться Поплавскому: запел Асхат! Всегда сдержанный, стесняющийся сказать даже лишнее слово, если это не связано с его служебными обязанностями, Асхат.
Плаксивое небо между тем перестало поливать баржу липкой моросью. И туман стал как будто реже. Вот у самого борта, сверкнув темно-серебристым брюхом, на мгновение выпрыгнула из воды какая-то крупная рыба. Ударила по ней тугим хвостом, оборвала песню…
— Давайте, друзья, за работу, — смотря задумчивым взглядом на то место в океане, где скрылась рыба, сказал Асхат. — Ты, Иван, расплети канат на лески, вы, хлопцы, попробуйте сделать хотя бы по крючку.
— Из чего?
— Поищите гвозди, из них. Потом помогу и я. Ладно? А сейчас попробую починить проводку к сигнальной лампе.
…Так распоряжался там, в океане, Асхат Зиганшин. Сейчас об этом рассказывает очень скупо. Настолько скупо, что мне то и дело хочется его подстегнуть: да ну же, ну!.. Однако я не делаю этого, ибо, как говорил в самом начале, сюда, в лес, мы забрались не ради интервью — ради отдыха. Но слишком уж велик соблазн узнать — и узнать поскорее! — из уст самого Асхата подробности поистине беспримерного дрейфа. Поэтому нет-нет да и подбрасываю очередной вопрос.
— Вот, — говорю, — день проходил за днем, а у вас не было даже календаря.
— Ну, — отвечает Асхат, — счет времени вели мы строго.
— А как?
— У нас же был вахтенный журнал. Это все равно что дневник.
— Что же вы в нем писали?
Асхат долго молчит. Я уже начинаю подумывать, что на этот вопрос он почему-то не хочет отвечать. И ошибаюсь. Смущенно улыбнувшись, говорит:
— Слово в слово не помню. Но одну запись могу, пожалуй, передать почти точно. Запомнилась. Наверное, потому, что сделал я ее как раз после того, как мы отпраздновали день рождения Толи Крючковского.
— Двадцать седьмого января? — припоминая вычитанное об этом событии в газетах, спрашиваю я.
— День рождения — да, а запись сделал позднее, тридцать первого…
И Асхат рассказал, что в тот последний день января в вахтенном журнале было сказано так: «Шторм — четыре балла. Баржа продолжает дрейф. Больше всего времени проводим в машинном отделении. Бережем силы. Дежурим на палубе и днем и ночью. Строго соблюдаем очередь. Погода постепенно проясняется. Зона видимости стала лучше. Питаемся раз в сутки. Норма такая: две ложки жира и четыре ложки крупы на всех. Продуктов осталось совсем мало. Но мы выдержим».
«Выдержим!», «Выживем!». Чем труднее становилось экипажу, тем чаще повторялись эти слова. Ребята уже почти забыли вкус хлеба — так давно не пробовали его. Кончилась свиная тушенка. Нет больше ни одной картофелины. На исходе даже топливо.
Впоследствии иностранным журналистам, да и не только журналистам, это казалось невероятным, неправдоподобным, просто чудом. Оказаться на неуправляемой барже, в безбрежных водах бушующего океана без пищи, без пресной воды — и думать — постижимо ли! — о своем воинском долге, о человеческом достоинстве.
— Я знаю, — сказал один заморский журналист, — что в такой обстановке можно потерять человеческий облик, сойти с ума, превратиться в зверей. У вас, конечно, были ссоры, может быть, даже драки из-за последнего глотка воды?
На это Асхат ответил так:
— За все сорок девять дней члены экипажа не сказали друг другу ни одного грубого слова. Когда отмечали день рождения Анатолия Крючковского, мы предложили ему двойную порцию воды, но он отказался.
— В этом аду вы помнили о дне рождения товарища? Это звучит невероятно! А вы не думали о смерти, мистер Зиганшин?
— Нет, мы думали о том, что мы слишком молоды, чтобы сдаться.
И снова последовало восклицание журналиста: «Невероятно!»
В СЕРДЦЕ СВОЕМ БЕРЕГЛИ
Пусть читатель припомнит начало этой маленькой повести, на минуту перенесется мысленно из далекого Тихого океана в шенталинские леса. Мы с Асхатом, раздвигая кусты руками, направились к зеленеющей вдали сосновой рощице.
— Раньше там, — говорит мой спутник, — был глухариный ток. Давайте посмотрим, не готовятся ли птицы к нему и сейчас.
И вот мы возле сосен. Воздух тут такой, что грудь распирает. Дышится необыкновенно легко. Проходим мимо одного дерева, второго, потом Асхат резко останавливается:
— Видите? — и показывает на свежие бороздки на снегу.
Я знаю, что это такое. Распустив крылья, прошелся глухарь. Значит, где-то неподалеку тут действительно будет токовище.
— Как только разрешат охоту, — мечтательно произносит Асхат, — обязательно приду сюда. Отпуск к тому времени у меня еще не кончится.
Он стоит, прислонившись спиной к дереву, и, не замечая, очевидно, того сам, ласково поглаживает закинутой назад рукой шершавую кору сосны.
Мимо нас, мелодично щелкая, торопливо пролетел черный дрозд. Потом на соседнюю осинку уселась парочка снегирей. Оба невероятно расфранченные, грудки в красных камзолах горделиво выпячены вперед.
— Ишь красуются! — радостно улыбается Асхат и добавляет: — Хорошо! Какой у нас тут лес! Сколько раз вспоминал его я там, в океане…
Через час возвращаемся на поляну. Звездочка аппетитно похрустывает сеном. Смотрим на нее и решаем: пора подкрепиться и нам.
— Сейчас, — говорит Валентин Мельников, — что-нибудь сварим. Котелок мы прихватили, картошка, масло, лук есть. Мы наберем дров, а ты, Асхат, будешь за повара. Идет?