Валентин Мясников – Звезды не гаснут (страница 48)
Как-то вскоре после Нового, 1940 года эскадрилья Гейбо штурмовала на лесной дороге автоколонну противника. Только сбросили на нее бомбы — из-за облаков вынырнули вражеские самолеты. И получилось так, что на Петрова напали сразу трое. Причем двое тут же зашли в хвост. Это означало: через какие-нибудь секунды Петрова не станет.
«Женя, держись! Держись, родной!» — мысленно заклинал сослуживца Гейбо и бросил свою «Чайку»[10] на выручку. О том, что он сам шел почти на верную гибель, не думал. Мысли его были заняты другим: спасти товарища. И это ему удалось. Одного белофинна расстрелял, другого заставил прекратить атаку. С третьим Петров справился сам. Когда приземлились, он, слегка заикаясь, по обыкновению, от смущения, сказал:
— С-спасибо, командир…
Гейбо прищурил глаза, ответил словами самого же Петрова, полгода нязад произнесенными в монгольской степи:
— Какой может быть счет, Женя?
Глянули друг на друга и рассмеялись. Они еще не могли тогда предвидеть, что пройдет месяца полтора, и снова окажутся в сложной обстановке, а усложнят ее, как и сегодня, нависшие над землею облака.
Случилось это в последний день февраля. Сразу после завтрака командир полка вызвал Гейбо, заставил вынуть из планшета карту, нацелился в нее указательным пальцем:
— Смотрите, старший лейтенант, сюда. Видите? Да, верно, побережье Финского залива. Сейчас здесь осуществляется скрытная концентрация наших войск. Задача эскадрилье: прикрыть этот район. Так прикрыть, чтобы не упала ни одна вражеская бомба. — Подполковник оторвался от карты: — Задача ясна?
— Так точно!
— Действуйте.
Гейбо поспешил на аэродром, зная, что Петров уже там.
— Коварная, командир, п-погодка.
— Еще, Женя, какая…
Действительно, высота облачности — около тысячи метров — очень удобна для противника. Выскочит внезапно из серой ватной нелепы, швырнет бомбы — и снова скроется. Ищи потом ветра в поле.
Чтобы упредить врага, если он обнаружит передвигающиеся в лесу войска и попытается нанести по ним удар, Гейбо с Петровым поднялись под самые облака, там и ходили. Но миновало более четверти часа, а ни одного подозрительного пятнышка не обнаружили. Стали уже подумывать, что вот так спокойно пройдет все патрулирование, да ошиблись. Из густого облака вынырнуло крыло самолета, затем, словно в замедленной киносъемке, показалась кабина. И это в каких-нибудь двух километрах от прикрываемого района! Тут уж времени на раздумья нет.
— Атакую! — мгновенно дал знать ведомому Гейбо.
Однако противник заметил «Чайку», юркнул обратно в облака — и будто растворился в них.
— Неправда, не уйдешь!..
Гейбо бросился в погоню. Метров двести — двести пятьдесят летел, ничего не видя. Наконец пробился, облака — внизу. Над головой — чистое синее небо и… уходящий на запад бомбардировщик. Стрелять бесполезно, далеко. Надо догнать. «Чайка» старается вовсю. Бомбардировщик упускать ни в коем случае нельзя. Ведь он был совсем рядом с нашими войсками. Возможно, даже засек их. Непоправимою бедой может обернуться, если уйдет.
Гейбо бросает истребитель в пикирование, и сразу заметно набирает скорость. Взмывает горкой вверх. Белофинн потерял «Чайку» из виду, решил, вероятно, что она отстала, и сбавил обороты. А Гейбо выскочил под самым брюхом бомбардировщика и ударил в упор из всех пулеметов. Самолет вздрогнул, брызнула из пробоины струя масла, сверкнуло пламя, потянулась дымная дорожка — ниже, ниже к земле. А вскоре над лесом прокатилось судорожное эхо взрыва.
— Аминь! — усмехнулся Гейбо.
На свой аэродром возвращался на последних каплях горючего. А внизу — территория врага. Надо во что бы то ни стало дотянуть до дома. И тянул, тянул… Есть, можно приземляться! Выпустил лыжи, сел. На пробеге истребитель остановился — кончился бензин. Не успел Гейбо выбраться из кабины, налетели техники, мотористы, ухватились за крылья «Чайки» и скорее потащили ее в укрытие.
ПЕРЕД ГРОЗОЙ
Прошло полтора года. Теперь Иосиф Гейбо служил по соседству с западной границей.
21 июня, в субботу, незадолго до сумерек, в его парусиновом домике раздался резкий и продолжительный телефонный звонок. Так обычно звонили с междугородной станции. И верно, в трубке послышался знакомый, но далекий голос:
— Иосиф Иванович? Привет! Подгорный говорит…
— Здравия желаю, Иван Дмитриевич, — обрадованно ответил Гейбо. — Откуда вы?
— Да вот, только что вернулся на зимнюю квартиру и сразу… Не терпится узнать, как у вас там?
Гейбо улыбнулся:
— Не хочу, Иван Дмитриевич, разглашать по телефону военную тайну. Но вообще-то порядок. Я вам письмо отправил, что у нас идет инспекторская…
— Потому, Иосиф Иванович, и волнуюсь.
— Не волнуйтесь. Уже закончилась. Высшую оценку получили. А как у вас?
— Значит, отлично? Совсем хорошо! И у меня тоже в ажуре. Диплом в кармане. Теперь с новыми силами за дело! Послезавтра буду в лагере…
Гейбо быстро прикинул: послезавтра — 23 июня. Исполнится два с половиной месяца с тех пор, как командир полка майор Подгорный уехал в Монино, что под Москвой. Там проводились сборы слушателей-заочников военной академии командного и штурманского состава ВВС Красной Армии.
— Чего замолчали, Иосиф Иванович? Слышите, приеду, говорю, послезавтра. А вы собирайтесь в отпуск. Будете купаться в Черном море. О путевке я уже договорился.
— Спасибо, Иван Дмитриевич! Очень и очень рад.
Гейбо не преувеличивал, он действительно был рад предстоящему отдыху. Хотя силы ему было не занимать, на здоровье тоже не жаловался, а все-таки устал за последнее время чертовски. Да и немудрено. С первого же дня отъезда Подгорного исполнял его обязанности. Для капитана, в подчинении которого оказались даже подполковники — щекотливая ситуация! — это уже само по себе нелегкое дело. Ведь полк — хозяйство большое, сложное. Сотни людей — и надо, чтобы они всегда были сыты, одеты, обуты; десятки самолетов — и каждый на вес золота; богатейшая техника… Самое же главное — поддержание постоянной боевой готовности. Легко ли и просто оно дается? А тут еще неожиданно нагрянули дополнительные трудности: намного раньше, чем обычно, полку было приказано перебазироваться на полевой аэродром, который находился подо Львовом, за околицей небольшого украинского села Млынув. До государственной границы отсюда — рукой подать.
Какого-либо специального разъяснения, почему их 46-й истребительный авиационный полк столь рано и поспешно покинул постоянное место базирования, из штаба дивизии Гейбо не получил. И на вопросы сослуживцев отвечал по-военному коротко:
— Так надо!
Но самого себя тут же спрашивал: а почему надо? Действительно: почему? Предвидятся осложнения с Германией? Тогда как же договор о ненападении? Вроде бы такая версия отпадает. Выходит, полк придвинулся еще ближе к Польше, где вот уже без малого два года, с сентября тридцать девятого, властвуют гитлеровские оккупанты, случайно?
«Черта с два, — восклицал Гейбо, — черта с два!»
Договор договором, а ухо следует держать востро, смотреть в оба, быть начеку, быть готовым к любой неожиданности. Потому-то и начинался и заканчивался день в лагере полетами. На большой высоте и на малой. Днем и ночью. В простых условиях и в сложных…
Правда, в эту субботу истребители в воздух не поднимались. Но на это имелась своя причина. После заключительных инспекторских полетов, проведенных накануне, следовало привести в порядок материальную часть. И весь личный состав — техники, механики, летчики — хлопотал у самолетов на земле. К вечеру они выглядели как новенькие.
— Хоть сейчас не в учебный, а в настоящий бой, — покидая аэродром, говорили одни.
Другие охотно поддерживали:
— Ничего не скажешь: потрудились честно. Можно со спокойной совестью отчаливать домой…
В лагере был узаконен порядок: каждый четвертый человек из командного состава на выходной день поочередно уезжал в Дубно к своей семье. И не было случая, чтобы этот порядок нарушался. Поэтому, когда прокатился глух, что на сей раз увольнение запрещено, авиаторы были удивлены.
— Странно, — недоумевающе покачал головой старший лейтенант Иванов, еще на финской воевавший вместе с Гейбо. — Схожу узнаю, в чем дело.
— И я с тобой, Ваня, — присоединился капитан Шалунов, тоже проведший не один жестокий бой в морозном небе Финляндии.
Исполняющего обязанности командира полка отыскали за штабной палаткой. Был он не один — в окружении других летчиков. Они, как и Шалунов с Ивановым, хотели выяснить; правда ли, что поездка на зимние квартиры отменена? А если правда, то почему и надолго ли?
— На одну ночь, друзья-товарищи. Всего-навсего на одну. Утром отпущу, — нарочито бодрым голосом проговорил Гейбо, но собеседников такой ответ не устраивал.
Повисла неловкая тишина. Оборвал ее Иванов:
— А я пообещал Вовке быть сегодня…
— Скучаешь, Иван Иванович?
— Есть малость. Но дело в другом. Скажет, обманываешь, папка. Большой ведь уже. Шесть лет!
— Да…
И опять затяжное молчание. Понимал Гейбо: от него ждут ответа убедительного, исчерпывающего. Тут двумя-тремя словами не отделаешься. И, собравшись с мыслями, Иосиф Иванович откровенно, без утайки поведал о своей тревоге, которая побудила его отодвинуть увольнение на завтра и которая не давала ему покоя ни днем ни ночью, но особенно обострилась после того, как Шалунов перехватил чужой самолет.