Валентин Мясников – Впереди пограничных застав (страница 28)

— А что ему остается делать? — сказал Ширяев. — Куда пятиться? К главной полосе обороны прижали.

Он попрощался с разведчиками и по бездорожью, приминая похрустывающий снег, направился на наблюдательный пункт командира полка. Как бы в подтверждение слов лейтенанта, над головой, подвывая, пролетел снаряд. Стреляли все с той же дежурной батареи. Потом над высоткой медленно поплыла осветительная ракета, разбрасывая не такие уже яркие, как ночью, искры. А вот нечто новое: приглушенный рокот танковых двигателей и еле уловимое лязганье гусениц. Ширяев остановился, прислушался. «Почудилось или на самом деле?» Разобраться не успел. Посыпались снаряды. Трах! Трах! Трах! Все чаще, все гуще, все ближе.

Противник начал артиллерийскую подготовку. Звезды на небе уже померкли, открылось убегающее вдаль от высотки снежное поле, и теперь на нем хорошо были видны рыжие султаны разрывов.

Потом, внезапно вынырнув из-за облаков, налетели «хейнкели». С пронзительным воем устремляясь в пике, сбрасывали продолговатые черные «груши», которые, набрав скорость, исчезали из глаз, а затем рвались, вздымая груды мерзлой земли.

Отбомбившись, «хейнкели» вышли из пике и едва скрылись за высоткой, как из-за гребня показались танки. Покачивая длинными стволами, расползлись по всему полю. Останавливались, делали выстрелы — и снова к нашим передовым. Артиллеристы дружно отвечали, и вот первый танк скособочился, смрадно зачадил. Вспыхнул второй, закрутился на месте третий, потеряв разбитую гусеницу.

«Хорошо, хорошо, ребятки», — хвалил про себя артиллеристов Ширяев, наблюдая в стереотрубу за тем, как развиваются события.

К противотанковым пушкам присоединились орудия средних калибров, а затем заговорили и тяжелые гаубицы. В бой втянулась вся артиллерия.

От наблюдательного пункта командира полка до огневых позиций батарей было далеко — располагались они в нескольких километрах позади, — но Ширяев хорошо представлял все, что там делалось. Замковые, напружинившись, тянут рукоятки, наводчики резко дергают за шнур, горячие гильзы со звоном вылетают из казенника, а командиры взводов, все поторапливая, яростно выкрикивают: «Огонь! Огонь!»…

До траншей нашей пехоты танки не дошли — попятились. Автоматчики, пытавшиеся под их прикрытием развить атаку, отступили еще раньше. Сначала отстреливались, затем, не оглядываясь, бросив убитых и раненых, бежали кто куда, лишь бы выскочить из-под обстрела. Но спасения уже не было ни в землянках, ни в блиндажах, ни в других заранее подготовленных укрытиях. Русские артиллеристы перенесли огонь в глубь полосы обороны. Сокрушались инженерные сооружения, которые до этого казались неприступными крепостями: обваливались потолки в несколько бревенчатых накатов, крошился и разламывался бетон, не выдерживал металл…

За десять дней боев дивизия продвинулась почти на полтораста километров и в первых числах марта вышла на побережье Балтийского моря. Взаимодействуя с другими частями и соединениями, она нанесла фашистам огромный урон в живой силе, уничтожила десятки танков и самоходных орудий, минометов, полевых орудий. В районе Кольберга (ныне Колобжег) было отрезано и окружено почти тридцать тысяч гитлеровцев. Приказ Верховного Главнокомандующего о его взятии был опубликован 19 марта.

Сначала Ширяев приказ прочитал про себя, потом вслух. Бережно свертывая газету, сказал:

— Ну вот, и еще на одной операции поставлена победная точка. Теперь дух спокойно перевести можно.

Начальник штаба дивизии подполковник Иван Феоктистович Топоров засмеялся:

— Переводи не переводи, а операцию эту до-олго помнить будешь!

Кто-кто, а он-то отлично знал, каких невероятных усилий потребовали от командующего артиллерией бои за Померанию, как называли немецкие захватчики насильственно присоединенное к Пруссии польское Поморье. Прежде чем в Москве прогремели залпы в честь воинов, овладевших городом и портом Кольберг, дивизия заняла около двухсот населенных пунктов! За овладение городами Плате (ныне Плоты), Гюльцов (Гольчево), Каммин (Камень-Поморски) весь личный состав получил благодарность Верховного Главнокомандующего. Весть об этом первым привез в дивизию командир корпуса. Увидел Ширяева, подозвал к себе, крепко пожал руку:

— Передайте своим артиллеристам большое солдатское спасибо!

— Слушаюсь, товарищ генерал!

— Поблагодарите не только от моего имени, но и от имени наших товарищей по оружию — воинов Войска Польского. Для них выход к Балтике — событие огромнейшей важности.

Ширяев и сам видел, как радовались, как ликовали друзья-поляки. Родное Поморье вернулось к ним! Это такое счастье, сразу поверить в которое было просто невозможно. И чтобы лишний раз убедиться, что море действительно теперь принадлежит им, они снова и снова бросались во вспененные волны. И хотя вода в Балтике и в летнюю пору не отличается особо высокой температурой, они не ощущали холода — их согревала радость победы.

Ширяев не выдержал, тоже решил искупаться. Чистая, с голубым отливом вода, неторопливо накатываясь на песчаный берег, манила к себе, будто уговаривала шепотом: «Иди же ко мне, иди». И не было похоже, что совсем недавно здесь гремела артиллерийская канонада, вздымали горы воды тяжелые бомбы, раздавались крики и стоны бойцов, скошенных пулеметными очередями, бурели волны от обильно пролитой человеческой крови…

Как бы желая поскорее освободиться от тяжелых мыслей, Ширяев торопливо разделся — и бегом в море. Ледяная вода обожгла тело, сперла дыхание. Он нырнул, мощными толчками устремился на глубину. Вынырнул далеко от берега. Теперь ему не было холодно. Перевернулся на спину, как любил это делать на родной Мокше, прикрыл глаза. Чуть-чуть шевеля руками и ногами, лежал так до тех пор, пока до него не долетели неразборчивые слова незнакомой песни.

Глянул Ширяев на берег — а он усыпан польскими солдатами. Видимо, пришло крупное подразделение.

Павел Николаевич повернул обратно. Рядом с его одеждой, обхватив колени руками, сидел пожилой, седеющий капитан. Улыбнулся Ширяеву так, словно был ему если не двоюродным братом, то очень близким человеком. Восхищенно произнес:

— Ох и купаетесь вы, товарищ подполковник. Поди, волжанин?

— Почти. По крайней мере, река, у которой родился и рос, впадает в Суру, а та — в Волгу, — весело пояснил Ширяев. И сам полюбопытствовал: — А вы что, русский?

— Тоже почти, — в тон Ширяеву ответил капитан. — Мой дед, а может прапрадед, я уж точно и не знаю, когда-то давным-давно был сослан из Варшавы в Сибирь. Так что, как любила говорить моя покойная мать, мы совсем обрусели. Правда, языка родного не забывали…

Жолнежи заинтересовались: о чем это их командир ведет беседу с советским офицером? Придвинулись поближе, постепенно образовали плотное кольцо. Кто-то из них заметил на гимнастерке Ширяева, рядом с боевыми орденами, только что полученную польскую серебряную медаль «Заслуженным на поле брани». Естественно, такое не могло не вызвать еще большего любопытства. Высокий и тонколицый хорунжий, что ближе всех стоял к Ширяеву, поправил на голове конфедератку с одноглавым орлом и властно поднял руку, призывая сослуживцев к тишине. Что-то быстро и горячо стал говорить капитану. Тот внимательно слушал, согласно кивал. А когда хорунжий замолчал, пояснил Ширяеву:

— До войны, товарищ подполковник, он был в Люблине учителем, историю преподавал. После войны, если только, говорит, останется живым, опять вернется в школу и будет вести снова историю, рассказывать ребятишкам о таких вот, товарищ подполковник, как вы, советских воинах, что в самые тяжелые для поляков годины пришли с бескорыстной братской помощью, помогли освободиться из-под гнета фашистов.

Капитан перевел дыхание.

— Вот, товарищ подполковник, о чем говорил хорунжий. Ну а я со своей стороны целиком и полностью, как говорится, присоединяюсь к его словам. Что действительно может быть важнее, дороже, священнее помощи, которую оказывает сейчас Польше Советский Союз? Возьмите хотя бы наш полк. Разве он воевал бы так, как воюет теперь, если бы не советские офицеры-инструкторы? Знания, боевой опыт — все-все, что есть у них ценного, поучительного, все без остатка отдают польским жолнежам. Кстати, товарищ подполковник, один из них здесь, вместе с нами. Да вот он…

Ширяев проследил за взглядом капитана и увидел смугловатого офицера, чуть скуластое лицо которого показалось ему знакомым. Но кто он такой, вспомнить никак не мог. Однако стоило встретиться с глазами офицера — живыми и улыбчивыми, — стоило услышать его голос, как в памяти сразу четко и зримо встала картина не столь уж далекой давности.

…Прага. Берег Вислы. На той стороне реки — разграбленная, разрушенная, но не покорившаяся духом Варшава. Ширяев неотрывно смотрит на нее, прислонившись спиной к стене кирпичного амбара. И вдруг какой-то молодой польский офицер рывком затаскивает его за угол, а потом на чистейшем русском декламирует: «Тамбов на карте генеральной»…

Ну конечно же Синюков!

Ширяев позвал его. И пока Синюков шел, отметил, что тамбовский паренек здорово изменился. В его твердой походке чувствовались уверенность, внутренняя сдержанность и смелость, присущие человеку, побывавшему в бою. Заметил Ширяев и то, что Синюков уже поручник.