Валентин Красногоров – Основы драматургии (страница 51)

Вполне возможно, что в результате молчаливой дискуссии с твоими оппонентами, которая после обсуждения поневоле потом прокручивается в голове, ты сам захочешь поработать над пьесой. Иногда достаточно вычеркнуть десяток-другой строк, добавить новую сцену, убрать две лишних, заменить одно-два слова, ужать медленное начало, сократить растянутый финал, и пьеса начнет звучать по-другому.

Поскольку трудно найти людей, которые могут пожертвовать своим временем и подробно и откровенно разобрать твою пьесу, остается развивать как можно более острое критическое чутье в самом себе. Неплохо для этого регулярно читать разумные работы по теории и практике драмы и хорошие пьесы мирового репертуара. И прежде всего, надо отучиться читать свои строки влюбленным взором и видеть в них лишь одни достоинства. Недовольство собой и критический взгляд на свои работы должны быть присущи каждому автору.

Я знаю немало людей неглупых, образованных, умеющих верно судить литературу, и тем не менее совершенно не способных оценивать свои собственные пьесы. Возможно, я и сам такой. Лучше всего, написав пьесу, отложить ее в сторону на несколько месяцев и потом прочитать незамыленным, свежим взглядом, как чужую, и судить о ней строго и беспощадно. И лишь убедившись, что по всем параметрам (тема, идея, сюжет, действие, диалог, характеры, внутренний жанр) пьеса доведена до возможного для нее и для тебя предела, считать работу законченной.

Современные пьесы ставят неохотно. Но автору, прежде чем ругать театры, не желающие их ставить, нужно самому твердо быть уверенным, что пьеса достойна постановки. Театры в любом случае не обязаны ставить твои пьесы, каковы бы они ни были, хорошие или плохие. Но ты в любом случае обязан писать их хорошо. На это и надо направлять раздумья и усилия. И не надо никому завидовать. «Не пытайтесь быть лучше современников и предшественников. Будьте лучше самого себя» (Фолкнер).

Пушкин советовал не обращать внимания на мнение «толпы» о своих произведениях:

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной, Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Но все ли мы равны Пушкину? И всегда ли тебя судят одни лишь глупцы и холодная толпа? И станет ли твоя пьеса лучше оттого, что ты останешься лишь тверд и угрюм? Ведь Пушкин поставил еще одно условие, чтобы получить право игнорировать «толпу»: быть самым строгим и взыскательным судьей по отношению к себе:

«Ты сам свой высший суд; Всех строже оценить умеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник?»

Вот эту строгость и взыскательность к себе и открытость к мнению других нам и надо в себе воспитывать.

16. Пьеса вчера, сегодня, завтра

Эта короткая глава не о театре будущего, не о сверхновой драме и не об эпохальных прогнозах на столетие вперед. Затронем лишь простой частный, но имеющий практическое значение вопрос: какой должна быть длительность современной пьесы и спектакля? В принципе, никаких правил и стандартов на этот счет нет и быть не может: спектакль может продолжаться и десять минут, и десять часов. На практике, однако, есть обстоятельства прозаического свойства, ограничивающие длительность театральной постановки: часы работы транспорта, утомляемость зрителей, удаленность театра от жилых кварталов, экономическая нецелесообразность, нехватка публики. Ехать на слишком короткие спектакли не стоит труда, высиживать слишком длинные – утомительно и требует времени, которого у нас нет.

«25 сентября 1816 года. Спешу в первый в мире театр… Театр этот дышит величием и роскошью: здесь каждую минуту видишь не менее ста рядовых певцов или статистов, одетых так, как во Франции одевают актеров на первых ролях. Для одного из последних балетов сшито было сто восемьдесят пять костюмов из бархата и атласа. Затраты огромные. Сегодня вечером одиннадцать раз меняли декорации… Театр – это салон, где бывает весь город. Люди из общества встречаются лишь там: открытых приемов в частных домах не бывает. “Увидимся в Скала”, – говорят друг другу, назначая свидание по любому поводу…»

Так записывал Стендаль свои впечатления о миланском театре Ла Скала. В нем тогда было более 3000 мест (при населении города примерно 250 тыс. человек). Ложи покупались на весь год, и ходили туда каждый вечер. Там пили чай, играли в карты, вели беседы, ухаживали за дамами и, конечно, между делом смотрели представление. В один вечер давали оперу, перед ней большой балет, а после нее – малый. Тогда в театре не торопились. Драматические представления тоже кончались не скоро. Пьесы писались в пяти актах, а спектакли кончались за полночь.

Раньше пьесы писались в пяти актах. Считается иногда, что длительность акта определялась продолжительностью горения свечей: когда они догорали, нужно было устраивать перерыв. В этом есть резон, но все-таки деление пьесы на акты определяется не только техническими причинами, но и ее структурой, развитием ее действия.

Еще Гораций (а в его время спектакли давались днем на открытом воздухе, где не было нужды в свечах) в своей «Науке поэзии» давал такой совет:

Если ты хочешь, чтоб драму твою, раз увидевши, зритель Видеть потребовал вновь, то пять актов ей лучшая мера.

Пьесы в пяти действиях писали не только Шекспир, Мольер, Расин, Фонвизин, Гоголь, Островский, А. К. Толстой, Ибсен, но и Горький, и Шоу, и даже еще Булгаков, Эрдман, Тренев. Но уже в XIX в. драматургами создавались пьесы в четырех действиях, а с начала XX в. пьесы такой длины стали своего рода нормой. Например, Мейерхольд считал, что это наилучшая структура: «В обыкновенном, нормальном случае пьеса, написанная применительно к театральной технике, состоит из четырех актов: первый – завязка, второй – начало напряжения, третий – окончательное развитие напряжения, четвертый – разряжение напряжения, развязка». Однако прошло еще всего два-три десятилетия, и драматурги, и театры перешли на три действия. Теперь же спектакли чаще всего играют с одним перерывом, а то и вообще без него. Конечно, количество антрактов в спектакле для буфета, туалета и разминки не имеет отношения к реальной структуре пьесы (которая при одном театральном антракте может быть на самом деле пятиактной), но все же оно отражает неуклонную тенденцию к сокращению спектакля.

Темп жизни стремительно ускоряется с каждым годом. Все меняется очень быстро: окружающие нас вещи, каналы информации, образование, строй, общественный уклад, положение женщин в обществе, психология, мораль, интернет, телевидение, мышление, открытый бескрайний мир. Изменения происходили и раньше: театр XVIII века не похож на театр XVII, а театр XX – на театр века XIX. Но теперь заметные изменения происходят в течение не веков и даже не десятилетий, а буквально на наших глазах. Мы быстрее ездим, быстрее летаем, мы отвлекаемся на компьютеры, телевизоры, телефоны и интернет, все мы торопимся вверх по лестнице, бегущей вниз, мы хотим все успеть и ни на что не имеем времени. Вместо слов благодарности или одобрения посылаем смайлик, вместо книг читаем их синопсис, вместо статей – только заголовки, а то и вообще ничего не читаем: некогда. Чтение – это уже для многих вчерашний день.

Не любят теперь и долгих спектаклей. Перенасыщенная зрелищами публика стала искушенной, быстро схватывает, что к чему, и не любит длиннот. Зачем тянуть резину, если ты уже понял идею, угадываешь конец, тебя уже утомляют повороты интриги (если она была), режиссер уже продемонстрировал свои приемы, разговоры надоели, стало скучно, а спектакль все продолжается, а герои все говорят и суетятся… Кресло становится жестким и неудобным, туфли жмут, с сожалением вспоминаешь о затраченных деньгах, о том, что уже поздно, что надо еще тащиться в холод домой, а завтра, как назло, нужно рано вставать… Да и зачем вообще идти в театр, тратить время и деньги на поездку, билет и буфет, когда из интернета можно скачать тысячи и тысячи спектаклей, концертов, опер, балетов, шоу, достопримечательностей заморских стран и политических дискуссий?

Краткости пьесы требуют не только изменение вкусов и ускорение темпа жизни, но и художественные особенности драмы как рода литературы.

«Как известно, “в многоглаголании несть спасения”. История драмы вообще представляет освобождение начала действующего от разъяснений, объяснений и резонерства…

Театр не нуждается более в миллионе слов. Он тяготится, задыхается под их тяжестью. Театр не нуждается в длинной цепи событий, потому что и единое событие отражает для современного зрителя, давно уже изучившего на опыте простейшие элементы психологии, всю жизнь человека, и весь его характер, и все отношение его к миру». Так писал уже около ста лет назад известнейший театровед Александр Кугель.

Драматургия вообще тяготеет к сжатости и краткости. Однако протяженность спектакля определяется не только количеством слов, но и умением актеров играть эти слова, темпоритмом и другими театральными параметрами. Режиссеры говорят иногда, что текст им «мешает», что он «не дает актерам играть», вынуждает их произносить «буквы», а между тем часто видно, как в спектаклях актеры, вместо того чтобы ИГРАТЬ текст, насыщать его смыслом, выражать, окрашивать и усиливать его мимикой, жестом, оценкой, движением, мизансценой, – вместо всего этого торопливо выстреливают текст, не успевая ни сыграть его, ни осознать реакцию партнера, ни дать почувствовать и себе, и зрителям смысл реплики, ее юмор. При равном количестве слов пьеса в хорошем спектакле играется дольше, чем в плохом (потому что она играется, а не просто произносится), а хорошая пьеса при равной длине играется дольше, чем плохая (потому что она написана так, что появляются возможности для игры).