Валентин Костылев – Иван Грозный. Том 1 (страница 2)
Широкая сосновая просека ведёт к боярским хоромам в два житья[3]. Они красочны, затейливы, с башнями и многими лесенками. Узкие слюдяные окна открыты, видны ковры внутри, на стенах. Извне, по бокам окон, раскрашенные светлой зеленью резные столбики, а над окнами – «петушиная резьба». Крыши, высокие, покатые, обложены дёрном для предохранения от пожара. Невысокая ограда с громадными воротами вокруг хором. У ворот – сторож с дубинкой.
Никита Борисыч родовит и знатен. Прославившийся на Студёном море своей праведной жизнью инок Филипп – колычёвского же рода.
Отогнав посохом зубастых псов, помолившись на икону, врубленную в ворота, Колычёв проследовал к дому. На пороге опять помолился. А в постельной горнице и того больше. Сел на скамью и молвил:
– Агриппина, псы и те учуяли, чем подуло из Москвы…
Жена кротко взглянула на него, но сказать ничего не осмелилась. Когда боярин не в духе, всякое слово не по нём. Что не скажешь – всё не так. Она знает, что ему хочется, чтобы она отозвалась на его речь. Но нет! Поддаваться не след.
В страхе съёжилась Агриппина. Маленькая, худенькая, в зелёном шёлковом с серебряной каймой летнике, в крохотном бисерном кокошнике, она выглядела совсем девочкой. Густо нарумяненные, по обычаю, щёки казались полнее, чем были на самом деле. Она опустила ресницы, боясь взглянуть в лицо мужа.
– Чего же ты? Каши, что ли, в рот набила? Чего молчишь? Ай не слышишь? Кто виноват?
Агриппина вздохнула:
– Милостивый батюшка! Уволь! Мне ль мудрить?
– Уж не забыла ли ты московского щеголя?
Колычёв некоторое время смотрел на неё подозрительно. Потом самодовольно улыбнулся. Никакого лукавства в её лице он не подметил.
– Такой случай поймёт и баба, – ухмыльнулся Колычёв, отвалившись к стене и широко расставив ноги. – Царём-государем, – Бог с ним, – великая обида учинилась на Руси. В каждой царской грамоте видим мы своё боярское посрамление. Всех валит в одно: и бояр, и дворян, и детей боярских, и попов, и посадских людей, и пашенных мужиков – «чёрный люд»… «Ко всем без отмены, чей кто ни буди…» Как то понять? Требует царь, дабы все мы в дружбе жили, «меж собой совестясь, все за один»… Как же это так? Стало быть, боярин и пашенный мужик вместе выбирать себе судей станут? Гоже ли то? А? Скажи на милость! Не обидно ли?
Для Агриппины не было ничего мучительнее, чем эти вопросы. Как ответить, когда и в самом деле она ничего не понимает в царских грамотах? Да и бояре-то плохо разбираются, что к чему. Запутались!
– Стало быть, Иван Васильевич по-Божьему чинит сие управство? Стало быть, холоп, мужик и вотчинный владыка, князь либо боярин – одно и то ж? Так, што ли? Ну, отвечай! Чего же ты? О чём думаешь?
– Батюшка ты мой, государь родимый! Бабий ум короток, где ж нам? – плачущим голосом взмолилась Агриппина.
– Еретики! Лихо вам! Лихо вам! Не быть по-вашему! – крикнул Колычёв, погрозив кулаком в окно.
Лицо его раскраснелось, голову он втянул в плечи, как рассерженный филин.
– Наша власть на молитве да на воинском дородстве из века в век возмужала. Попробуй, побори её… Я здесь хозяин,– прошипел Никита Борисыч.– В последние люди мы попали!.. А? Писака некий царю челобитную подал… «
Агриппина была женщиной чувствительной, любила поплакать. Это выручало.
По щекам её поползли слёзы. Она уже пролила тайком от мужа не одну слезу, только не о парне, посаженном в сарае на цепь, а о том красивом молодце, который только что уехал из вотчины опять в Москву. Он такой смелый, такой сильный и ласковый. Как же тут не поплакать?
– Чего ревёшь? Почто жена, коли с мужем не советует? Ни яства, ни пития, ни греха ради пришёл к тебе. Доброй беседы ради.
В ответ на такое решительное требование Агриппина тихо проговорила:
– Не ведаю, батюшка, ничего, и не слыхивала, и не знаю, токмо от тебя одного и жду поучения, государь Никита Борисыч…
Колычёв, подумав, опять остался доволен смиренным ответом жены, поднялся со скамьи, помолился на икону, поклонился, сказав: «Надо бы кончить и с этим лаптем. Пойду!»
Она ответила на поклон, а после ухода мужа села на скамью и горько расплакалась. Пропала её молодость! Так бы и помчалась туда, в Москву, вместе с ним, с московским гостем. Приняла бы грех на себя, а там будь что будет! Ради такого красавца можно и пострадать.
Агриппина выглянула в окно. Сосенка топорщится яркой пушистой зеленью около самого наличника, а на ветвях, словно румяные яблочки, развесились ярко-красные птички: одна вниз головою, другая вверх, а некоторые совсем кверху красным брюшком, уцепившись за сосновую шишку… Это любимая птичка Агриппины – клёст. Вдали чернеет хвоя могучих древних кедров. Кукушка закуковала. Густой, пьянящий запах смолы пробудил в душе неясные, но приятные чувства. Агриппина вспыхнула, осмотрелась. Никого нет.
– Господи, прости меня! – прошептала со слезами.
Одна жизнь у неё – для мужа и людей; другая, глубоко запрятанная ото всех и почему-то всегда казавшаяся греховною, – для себя. Но всё же верилось в то, что стоит попросить у Бога прощенья, как грех снимется и ничего не будет, а на этом свете никто и не узнает, ибо есть ли тайны крепче тех, что живут в боярских теремах и остаются известными только одному Богу!
Вот почему, увидев своего мужа, удалившегося с толпою слуг, она стала усердно молиться о себе.
Никита Борисыч решил покончить с Андрейкой. Подобные вот молодцы и бывают причиною боярских горестей. Да говорят, что он больше всех шептался с тем московским человеком. Иные из таких, убежав, становятся разбойниками. Тогда берегись! Жди кистеня! Иные утекают в Москву, шляются там, болтают разные небылицы про своих хозяев, а худая молва никогда до добра не доведёт, особливо в нынешнее государствование. Есть и такие, что до самого Красного крыльца добираются, бьют царю челом, жалобу приносят. То – самое опасное. От разбойников, от худой молвы оборонишься, от царского гнева – никогда!
С такими мыслями Колычёв подошёл к овину. Осмотрел свою челядь. Сказал, чтобы с ним остались только двое: Сенька-палач и старый приказчик Онисим.
– Ну, убирайтесь! – замахнулся плёткой он на толпу дворовых.
Стремглав бросились они бежать на усадьбу.
Выждав минуту, Колычёв приказал поднять засов. Сенька, здоровенный бородатый детина с опухшими раскосыми глазами, схватил засов, поднял его…
Прямо перед ним, у раскрытой двери, стоял медведь… Цепь была сорвана, тянулась за ним, как хвост.
Первым пустился бежать сам Колычёв, за ним Онисим, а позади всех Сенька-палач. Медведь стоял неподвижно, наблюдая за бегущими, а потом привскочил и помчался за людьми по просеке.
Оглянувшись, Колычёв завопил на всю усадьбу.
Агриппина увидала в окно мужа, карабкающегося на ворота. Через некоторое время из кустарника выскочил медведь. Агриппина, вскрикнув, замкнула сени и окна. Спряталась в тёмный чулан, нашёптывая молитвы, дрожа от страха.
Медведь прошёл под воротами, обнюхивая воздух. Увидев кур, метнулся за ними. Куры с кудахтаньем бросились врассыпную. Некоторые перелетели через частокол. Зверь неторопливо тоже перелез через частокол.
В это время во двор вбежали несколько человек с рогатинами. Двое с луками. Они пустились через двор в обход. Сидя на воротах, Колычёв грозно покрикивал на них.
Медведь, встревоженный шумом, скрылся в лесу. За ним побежали дворовые.
Убедившись, что опасность миновала, Колычёв с достоинством слез на землю. Обтёр лоб, помолился и, тяжело дыша, побрёл домой.
Сердито стал он барабанить кулаком в запертую дверь. Послышался голос: «Кто там?»
– Да отворяй, что ли!
– Бог с тобой, батюшка! На тебе лица нет! – всплеснула руками Агриппина.
– Будто не видела!.. – хмуро взглянул он на неё.
– Ничего не видела… Ничего.
– Ты этак и своего боярина проспишь…
Никита Борисыч тяжело опустился на скамью, обтёр рукавом пот на лбу.
– Уж лучше на войне помереть, нежели от лесной гадины… – промолвил он, отдуваясь, смахивая рукой репьё с шаровар.
Агриппина села за пяльцы, не осмеливаясь взглянуть на мужа.
Боярин хлопнул в ладоши. Появилась сенная девка.
– Покличь Митрия… – глухо произнёс он.
Она поклонилась, выбежала. Дмитрий – самый близкий к Никите Борисычу дворовый человек. Ему он поручал только особо важные дела.
Боярыня недолюбливала Дмитрия; он вздумал и за ней, за Агриппиной, следить. Часто Никита Борисыч запирался с Дмитрием в своей горнице. Они перешёптывались целыми часами, и, как ни старалась она подслушивать их разговоры, ей не удавалось ничего разобрать. Но ей всегда казалось, что разговоры их обязательно про неё. А теперь и вовсе… грех тяжкий за спиной…
Маленького роста, коренастый, рыжий, с острою длинной бородою, очень услужливый, Дмитрий обладал необычайной силой; в кулачных боях был для всех грозою. При Никите Борисыче он служил чем-то вроде телохранителя и пользовался большою любовью его.