Валентин Костылев – Иван Грозный. Том 1 (страница 3)
Дмитрий подбежал к дому.
Агриппина вышла кормить голубей на башню. Это было её любимым занятием. Она вскоре увидела, как Дмитрий с плетью в руке быстро вышел из сторожки и побежал по просеке к медвежьему сараю.
Пахло скошенною травой, нагретою солнцем. Синие сумерки окутали Богоявленское. Дворовые люди боярина Колычёва, утомлённые бестолковой беготней по лесу и криками хозяина, лежали на куче сена в сарае, робко перешёптываясь:
– Ай да Герасим! Вот те и бобылёк! Что сотворил!
– Как святым духом взяты! Либо вихорем.
– На брань захотели. Супостатов крушить. Мысля такая была.
– Кому воли не хочется? Вон «хозяин»[5] и тот убёг! Не стал нас ждать. А бобыли и вовсе… Чего им! На камушке родились, в круглой нищете.
Послышались громкие, тяжёлые вздохи во всех углах.
– И надо же так! Крышу разобрал… Вытащил Андрейку… «хозяину» цепь обрубил. Обо всех позаботился. Улетели, что голуби… Вот и поймай их теперь!
– Игла в стог упала – знай, пропала!.. Ха-ха-ха!
– О-о-ох, люди! Спите! – кто-то сказал громко с тоской. – Мы – тля! Дворы есть, пашня есть, а нечего есть. Сердечушко, братцы, горит… Так и жмёт, душит. Спите! Ладно!
– Дело ясное. У курицы – и у той сердце.
– Кто разгадает, где теперь они? Посылал Никита Борисыч верховых по всем дорогам, да нешто поймаешь?.. Сам пёс, Митрей, гонялся, да ни с чем и возвернулся… Теперь беда всем нам от боярина.
– Ничаво! У горя – догадка, беда ум родит.
– Тише! – послышался тревожный шёпот. – Не услыхал бы кто, не ровён час. Спите!
– Звёзды одни… наши сёстры… не скажут!.. Святой Егорий, оборони нас, грешных… И-их, их!
Шёпот стих. В лесу кричала неясыть[6], будто кошка; хрустели сучья около сарая: может, заяц, может, ёж! Их много в окрестностях… Жужжали, влетая стрелою на чердак, ночные жуки, косматые бабочки-бражники.
Вотчина боярина Колычёва и лесные дебри погрузились в сон.
III
Московскому собору тысяча пятьсот пятидесятого года Иван Васильевич говорил: «Старые обычаи на Руси поисшаталися». Царю было всего двадцать лет, а упрямства на старика хватило бы.
После того и началось. Диковина за диковиной! Не миновало и богоявленской вотчины.
Один государев судебник что шума наделал!
Конечно, и в прежние времена в волостях полагалось выбирать мужицких старост, а на судах присутствовать «судным мужам» из крестьян, но сильные родовитые вотчинники умели обходиться и без того. Теперь попробуй обойдись!
На московском соборе царь и об этом помянул: «Земским людям лутчим и середним на суде быть у себя не велят, да в том земским людям чинят продажи великия».
Как сейчас, перед глазами Колычёва гневное лицо молодого царя, грозившего ослушникам жестоким наказанием.
Прошло пять лет. Царь твёрд. Он и не думает отступаться. Напротив! Тот же Васька Грязной привёз в богоявленскую вотчину новую грамоту, а в ней сказано: «На волостном суде быть крестьянам пяти или шести добрым и середним». А он, Колычёв, колдунью-старуху сгубил безо всякого суда, своей властью и к тому же избивал бобыля Андрейку, вздумавшего грозить царём.
«Господи, спаси и помилуй!» Бобыль утёк, а с ним и Гераська Тимофеев, его дружок. Обскакали на конях, обшарили холопы все леса и поля в окружности, а беглецов так и не нашли.
Дрожащими руками держал Колычёв царскую грамоту: «Всем крестьянам Богоявленского, Троицкого и Крестовоздвиженского сёл выбрати у себя прикащиков, и старост, и целовальников[7], и сотских, и пятидесятских, и десятских, которых крестьяне меж себя излюбят и выберут всею землёю, от которых бы им обиды не было и рассудить бы их умели в правде, беспосульно и безволокитно…»
Выбранных народом в чёрных государевых землях целовальников и приказчиков грамота строго-настрого запрещала утверждать местным землевладельцам: «
«Пресвятая Богородица! Мужиков посылать в Москву! Да на кой бес они там нужны?»
Колычёву сделалось душно, словно потолок опускается всё ниже и ниже и вот-вот совсем раздавит его.
– Господи! – прошептал боярин. – Да что же это такое?
Придя в себя, крикнул слуг, велел принести вина зеленчатого и заперся в одной из башенок своего дома.
Это было самое любимое место, где он уединялся со своими «неистовыми» мыслями о царе.
На обитых казанскими коврами стенах красовалось дорогое оружие прародителей: мечи, сабли с насечкою, шестопёры[8], усыпанные самоцветами, оперённые стрелы в саадаках[9], золочёные щиты, рогатины, шлемы, кольчуги…
– Ишь, побойчал, волчонок!.. Охрабрился не по совести!.. Узды нет!.. Всё перевернул по-своему! – бессвязно бормотал боярин, опрокидывая чарку за чаркой. – Обожди! Оборвут тебе твой жемчужный хвост!
Мысли дикие, жуткие. Захотелось обратиться в чёрного ворона и улететь. Куда? На всей Московской земле – волостель Иван. Улететь бы в Польшу, в Литву, в Свейскую землю. Туда, куда ушли многие именитые новгородцы…
В прежние времена был закон свободного отъезда в чужую страну, коли не поладил с великим князем, ныне и этого нельзя. Изменниками объявил царь всех «отъехавших»… А прежде то и за грех не считалось, мирно расходились. Разрешалось!
Да и на кого оставить Агриппину, землю, всё богатство?
Дело сделано. Старуха убита без суда, а исчезнувшие из вотчины бобыли, как говорят, побежали в Нижний-Новгород, да через него – в Москву. Буде так, – от царя правда не укроется.
Колычёвых род добрый, богатый, древнейший, соплеменный роду Шереметевых. Прародитель Колычёва воин доблестный и славу великую воинскими подвигами стяжал. Ныне в Москве, в своём доме, живёт родной брат Никиты – Иван Борисыч. Вельможа знатный и царской милостью в изобилии украшенный. Есть и ныне доброхоты. Не послать ли к ним гонца с грамотой? Не попросить ли в грамоте Ивана Борисыча перенять мужиков?
Ой, нет! Прискорбнее не стало бы! Может, беглецы ушли на Украину, на рубежи, а не в Москву. Тогда сам на себя беду накликаешь.
Внизу, в светлице, Сеня-домрачей[10] пел Агриппине любимую её песню о том, как красавица княгиня полюбила своего холопа и как гамаюн-птица спасла от княжеского гнева и лютой казни того возлюбленного и снесла его в золотые чертоги, и как божественная Лада[11] сжалилась над тоскующей княгиней и соединила красавицу княгиню с бывшим её холопом, ставшим царём тридевятого царства, тридесятого государства. Никто с тех пор не мог мешать княгине любить парня, ибо он уже перестал быть холопом, сравнялся с царями и в царстве своём издал приказ в любви не разбирать званий – все одинаковы; и никто в том царстве не боялся никого, никто никому не завидовал, а жили все заодно.
с улыбкою закончил свою песню хитрущий Сеня-домрачей.
– А уж и пригож был тот парень-холоп… В очах его камень-маргарит… Из уст его огонь-пламень горит.
Струны умолкли. Сеня внимательно взглянул на Агриппину. По её щекам текли слёзы. Глаза её были обращены к иконе. Она тихо шептала что-то. Вдруг обернулась к нему и спросила:
– Далече ли Москва? Поведай! Развей хворь-кручину, тоску мою!
– На коне – будто суток четверо; в лаптях – десять отшлёпаешь… Да и кто такой? Дворянин, либо иной вольный, либо чернец – ходьба ровная, без оглядки – ходчее будет. Беглый али бродяга, не помнящий родства, дойдёт ли, нет и в кое время – Господь ведает.
Агриппина задумалась.
– Ну, ну, спой ещё песню. Не уходи! – попросила она.
Зачесав свои длинные волосы на затылок, опять взялся за гусли курносый Сеня, вытянув шею, запел под унылое бренчанье жильных струн:
– Будя! – вспыхнула Агриппина. – Иди! Чтоб тебя и не было! С Богом.
Она открыла потаённую дверку в стене и вытолкнула его вон. Домрачей был маленького роста, весь пёстрый, юркий. Он живо выскользнул на улицу, торопливо пошёл к воротам усадьбы. Сверху загремел пьяный голос боярина:
– Сенька! Скоморошь! Подь сюда, лукавый пёс!
Домрачей опрометью пустился бежать на зов хозяина.
– Кто я? – поднявшись с места, спросил Колычёв опешившего Сеньку.
– Осударь ты наш батюшка! – бухнулся он боярину в ноги.