Валентин Костылев – Иван Грозный. Том 1 (страница 1)
Валентин Иванович Костылёв
Иван Грозный
Том I
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Книга 1
Москва в походе
Дорогому Василию Гавриловичу Грабину
и всем советским пушечного и оружейного дела
мастерам посвящаю.
Часть первая
I
В небе повис огненный столб над самым боярским усадьбищем.
Юродивые плясали и плакали.
Калики перехожие предрекали войну.
Монахи – конец света.
Хмурые старцы из деревенских – голод.
Поползли «ахи» и «охи». Но умирать не хотелось. Большое любопытство появилось к жизни.
И как на грех, в вотчину боярина Колычёва прискакал из Разрядного приказа человек, молодой, дородный, с быстрым взглядом, слегка насмешливым. Назвал себя посланцем царя, дворянином Василием Грязным. Явился к владельцу вотчины, боярину Никите Борисычу, и стал расспрашивать о «верстании»: «
Всколыхнулись деревни и починки[1] колычёвской вотчины. Старики расхрабрились, – куда тут! Стали разглагольствовать про старинные битвы. У молодёжи глаза разгорелись: потянуло на волю, на поля бранные.
А тут ещё подлил масла в огонь грязновский ямщик. Намекнул и на татар, и на Ливонию, и на Свейское государство[2]. Ямщик бывалый, московский. Под хмельком дядя был, на слова чуден, а глазами плутоват; что наврал, что правда – разобрать трудно.
Как бы то ни было: ветром море колышет, молвою – народ; заскакало по избам колючее словечко: война!
Боярин темнее тучи стал. Ходит, ко всем придирается, на глаза лучше не показывайся.
Всего лишь год, как царь отпустил его на отдых после брака с молоденькой княжной Масальской. Чего бы лучше – на старости лет пожить чинно, уютно, на усадьбе, в супружеском уединении… И вот нате! Опять война! Опять в кольчугу, в латы да шлем! Приказ, ведавший военными делами, заработал. В Москве не спят!
Крепко призадумался боярин: как быть? Какой-то дворянин-зазнайка всюду нос суёт, царской грамотой щеголяет. Чорт его принёс сюда!
Давно ли разошлись с казанского и выборгского походов? Люди и кони ещё путём отдохнуть не успели, и вдруг…
– Э-эх, Никита, Никита! Сыновей у тебя нет. Убьют на войне – поместье отпишут «на государя», малую часть оставят супруге твоей, Агриппинушке, а так как она неплодна, вслед за её кончиною и та малая часть уйдёт «на государя» (всё себе заграбастывает!).
Вот что будет, коли пойдёшь на войну; а не пойдёшь, откажешься…
Опять засверлили мозг боярина слова царя Ивана Васильевича: «
Князей и бояр царь ни во что ставит! Подумать только! А вот такие, неведомого рода молодцы, по уездам с царскими грамотами шнырят, бояр учат!
Целый месяц гостил Грязной в вотчине, считал людей, болтал с ними, будто равный; на половину боярыни Агриппины повадился ходить, рассказывал ей про Москву, – нет в вотчине человека, с которым бы он не точил лясы, а потом уехал как-то сразу, тайком, без низких, по чину, поклонов и приветствий.
Вздумал Никита Борисыч наведаться к знахарке-вещунье, попросить её, чтоб наколдовала «нетяжкую болезнь», на войну бы не идти. А старуха проклятая отказалась да ещё крикнула: «Вижу, что умереть тебе на плахе по царёву указу!»
Можно ли снести столь великое поношение? В омуте утопил старую ведьму. Сразу полегчало. Улеглось на сердце.
И вдруг новое беспокойство. Пришёл на боярское крыльцо некий бобыль Андрейка и давай вопить на всю усадьбу: «Пошто утопил старуху? Царь покарает тебя! Один у нас ныне суд – царский. Сгубить нас токмо царь может, а никто!»
Орёт, словно ума лишился, глаза вытаращил.
Любуйся, царь-государь, Иван Васильевич! Боярин не волен над своими же людьми! Кого ты охрабрил? Холопов и злостных бродяг! Посмел ли бы раньше этот навозный жук слово поперёк молвить? Не иначе как проклятый Васька Грязной наболтал народу про «судебник».
Никита Борисыч, как бы невзначай, старался выспросить у людей, о чём беседовал с ними Василий Грязной. Пытал, с божбою и целованием креста, боярыню Агриппину. Оказалось, Грязной спрашивал у старост: сколько земли в вотчине, что пахоты и что леса; вся ли пахотная земля обрабатывается; продаёт ли боярин хлеб на сторону, иль только засевает для себя да для своих крестьян? О конях расспрашивал, о сене, об овсе, о скотине…
Агриппина божилась, клялась, что московский молодец говорил с ней только о царе, о царице и о святынях. Колычёв сопел, глядя исподлобья подозрительно на жену. Она краснела, смущалась.
– Сам, батюшка-боярин, допустил ты того человека в терем, супротив моей воли. Не посмела я, раба твоя, перечить тебе…
– И ты, государыня, мысль иметь свою вольна, чтобы гостя уветливым словом на доброе изволение наводить… от лукавства его отторгать, христианской добродетели чувства ему внушать… Внушала ли?
– Внушала, государь, князь мой, внушала…
Агриппина задумалась:
– Жаловался он мне, – обижают его бояре, по малости его рода, и кабы не царь, давно бы ему быть на плахе. Царь защитил его… И многих его товарищей царь-батюшка приголубил… служилых людей, незнатных, беспоместных.
Сердито насупился боярин Никита.
II
Здесь – медведь; там – человек. Солнечный свет проникает сквозь щели в овин. Горят маленькие чёрные глазки, в них неподвижное упорство. Человек пытается избежать их. Он смотрит на мотылька: как весело резвится в золотистой полосе солнце, играет с мухами, сталкивается с ними, ловко увёртывается и ускользает из глаз. О, эти маленькие глазки зверя!
Пахнет сосновым лесом; за стенами бушуют птичьи стаи. Тепло. Клочок синего неба проглядывает в широкую расселину над головою. Ночью буря сорвала солому.
Зверь лязгает железом, издаёт жалобное урчанье. Звук глухой, придушенный, ползущий из глубины, из нутра. Пасть сомкнута; шумно дышат розовые влажные ноздри; туловище покачивается из стороны в сторону.
– Лакать, чай, захотел? – тихо спрашивает прикованный к стене человек. Он молод, загорелый, широкоплечий, в белой заплатанной рубахе. Поднялся с соломенной подстилки, сутулясь, отступает к стене.
– О крови тоскуешь? Скушно? Как мне тебя понять? Поймёшь ли и ты меня?
Неподвижно смотрят они друг другу в глаза.
– Э-эх, поведал бы я тебе, как бобыль за жар-птицей охотился да и в капкан попал… Что наша доля с тобой? Хоть топись, хоть давись! И та не наша. Плохо, Терёха! Судьба дурёха…
Медведь, прислушиваясь к голосу человека, издаёт звук, похожий на стон.
– Не скули! Не подобает! – оживился парень, глядя в глаза зверю. – Бог терпел и нам велел… Какой ты веры, не ведаю, но и ты – божья тварь. Да и такой же, как и я, бобыль – непашенный, безземельный…
Медведь положил морду на землю, выпустил когти… сверкнули влажные белки.
– Так-то, милый! – вздохнул молодец, напрягая могучие мускулы. – Пошто нас мать родила, не видавши дня прекрасного? На посмех людям пустила по миру.
Медведь медленно поднялся, стал на задние лапы, замер.
– Ага, слушаешь! Так вот… Живём мы с тобой, яко святые… Во узах, во тисках, в подвижничестве… Владыка наш, боярин Колычёв, сатане в дядьки записался.
Медведь заревел, грузно подался вперёд. Тяжёлым, едким духом пахнуло от него.
– Ты, идол! – попятился парень. – Сожрать меня восхотел? Э-эх, кабы на воле, сошлись бы мы… Загрызёшь – тому так и быть; побит будешь – шкуру с тебя сдеру.
Часто моргая глазками и раздувая ноздри, медведь рвался вперёд. Цепь натянулась, вот-вот лопнет. Зверь принялся быстро ходить справа налево и обратно, косясь одним глазом на парня.
Скрипнул тяжёлый засов, раздались голоса, двери распахнулись. Окружённый челядью, в сарай вошёл сам владелец богоявленской вотчины – невысокого роста, тучный, бородатый, с курчавой седеющей головой. Одет в зелёную рубаху, опоясанную ремнем. С виду скорее прасол, нежели человек знатного рода, богатый вотчинник. По всей округе прославился он своею скупостью. Позади холоп с ведром и плетями подкрался к кадушке, врытой в землю, и быстро вылил в неё мурцовку – смесь воды, хлеба, лука и отрубей. Медведь принялся жадно лакать.
Колычёв с любопытством следил за ним.
– Заколите барана утресь. Пускай попирует, – Колычёв осмотрел всех с самодовольной улыбкой.
Обернувшись к парню, плюнул на него. Вытаращил глаза, сказал тихо, с злой усмешкой:
– Добро быть законником! Не так ли?
– Тяжко, государь-батюшка, на цепи сидеть! Пусти на меня медведя! Дозволь учинить с ним бой, потешить тебя, добрый боярин, с супругою твоею пресветлою… Лучше сгину в том бою, нежели томиться в неволе!
Колычёв круто повернулся и, сердито стуча посохом, пошёл из сарая. Снова заскрипел засов.
Андрейка видел в щель, как медленно, в хмуром раздумье, уходил на усадьбу впереди своей челяди боярин Колычёв.