Валентин Катаев – Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона (страница 2)
Золотой век одесской торговли, эпоха порто-франко, когда город и порт был свободной экономической зоной, пришлась на первую половину позапрошлого века. Тогда Одесса и стала важнейшим центром хлебной торговли. Об Одессе как о городе сказочных богатств мечтает бальзаковский отец Горио: “…я оставлю в наследство миллионы! Честное слово! Я поеду в Одессу делать вермишель”. Это написано в 1832-м. За десять лет до этого в Одессе жил Пушкин. Но Пушкин никак не одессит. До Бабеля, до Катаевых, Ильфа и Утесова оставалось еще много-много лет. Во второй половине пятидесятых Одесса лишилась статуса порто-франко, но городу это не повредило. Развитие капитализма в пореформенной России, строительство железных дорог способствовали процветанию бизнеса. Одесса на рубеже XIX и XX веков – один из крупнейших городов Российской империи. По численности населения она уступает только Петербургу, Москве и Варшаве: 405 041 человек, согласно первой всероссийской переписи населения 1897 года.
Хотя именно Валентин Катаев замечает, что Одесса в начале XX века уступала Екатеринославу, который “в техническом отношении был городом более передовым: электрические звонки, телефоны, электрическое освещение в домах и на улице, даже электрический трамвай, нарядные вагончики которого бегали вверх и вниз по главному бульвару города, рассыпал синие электрические искры и наполняя всё вокруг звоном и виолончельными звуками проводов”. Для мальчика из Одессы всё это оказалось в новинку.
В Киеве маленький Валентин Катаев чувствует себя провинциалом, хотя Одесса превосходила Киев численностью населения. Но территориально Киев был больше за счет своих роскошных садов, к тому же он “бурно богател и строился”. Валентин, брат Женя и отец с удивлением “задирали головы вверх, считая этажи новых кирпичных домов, нередко восьми- и даже десятиэтажных”. В их родной Одессе такого не было.
А когда в 1914 году Турция закроет Босфор и Дарданеллы и начнет войну против России, коммерческая Одесса и вовсе потеряет свое значение. Одесса еще долго не увидит у себя торговых судов из Ньюкасла, Портсмута, Марселя, Ливорно, Порт-Саида. Из одесского порта в море будут выходить эсминцы и крейсера – сражаться с турками и немцами, или рыбацкие шаланды – ловить скумбрию и кефаль.
В это время Валентин Катаев уже печатал в одесских газетах свои первые стихи и учился литературному мастерству у Ивана Бунина. Первые публикации появились у Юрия Олеши и Эдуарда Багрицкого. А юный Исаак Бабель отправится в Петроград, где так напишет в своих “Листках об Одессе”: “Подумайте – город, в котором легко жить, в котором ясно жить. Половину населения его составляют евреи…” Так появится еще один миф об Одессе.
Евреи составляли в то время не половину, а треть населения Одессы. Но, читая Бабеля, можно подумать, будто вся Одесса была одним гигантским штетлом – еврейским местечком. На самом деле, таким местечком была знаменитая Молдаванка – один из районов Одессы. Далеко не центр в то время, но уже давно не предместье, даже не окраина. Лучше всего написал о Молдаванке Бабель, но он был писателем, а не этнографом. Автор “Одесских рассказов”, конечно, романтизировал и приукрасил Молдаванку, превратил ее в мир красочный, карнавальный. Точнее будут ироничные и горькие слова рабби Моталэ из “Конармии”: “Благочестивый город <…> звезда нашего изгнания, невольный колодезь наших бедствий!” “Благочестивый город” – это откровенное издевательство. В глазах религиозного еврея из местечка, Одесса – город тех евреев, что забыли или забывают Бога и Тору. Молдаванка на самом деле была довольно бедным районом, добровольным еврейским гетто. Добровольным, потому что вся Одесса входила в черту оседлости, но многие районы имели именно национальную специфику. Свои селились рядом со своими. На Молдаванке жили евреи, в Слободке – бедные русские (в центре – богатые русские), на Пересыпи – украинцы.
В 1936 году Валентин Катаев написал самую знаменитую свою повесть – “Белеет парус одинокий”. О детстве Пети Бачея в Одессе, на фоне революционных событий 1905 года. Катаев подарил герою и свою биографию, и фамилию матери. В этой повести есть и революция, и броненосец “Потемкин”, и описание еврейского погрома, жертвой которого едва не становится интеллигентная семья Пети. Ничего похожего мы не найдем в “Разбитой жизни”. Знаменитая Малая Арнаутская улица кажется герою очень далекой, хотя “на самом деле она находилась совсем близко. Попадая на эту улицу, мы сразу погружались в мир еврейской нищеты со всеми ее сумбурными красками и приторными запахами”. Мельком упомянуты “молодые евреи в куцых лапсердаках, подпоясанных веревкой”, да еще еврей в лавке, купивший у мальчика дорогой географический атлас. Эта тема – периферийная для Катаева.
Для друга Валентина Катаева, Юрия Олеши, Одесса была, в первую очередь, частью Европы. “Этот город сделан иностранцами”, – писал Юрий Карлович. Мальчик из польской семьи, он думал, мечтал не столько о Польше, сколько вообще о Европе. И с удовольствием отмечал, как много европейского в родном городе: “Ришелье, де Волан, Ланжерон, Маразли, Диалегмено, Рапи, Рено, Бонифаци – вот имена, которые окружали меня в Одессе – на углах улиц, на вывесках, памятниках и оградах. И даже позади прозаической русской – Демидов – развевался пышный парус Сан-Донато”. Катаев этого не отрицает, но оценивает иначе. Впервые попав в кинематограф, он думает не о братьях Люмьер, не о чудесах западной техники. Он чувствует “прилив патриотизма, гордость за успехи родного, отечественного кинематографа”. Олеша увлекался спортом, играл в футбол. Он с удовольствием замечал: “Спорт – это шло из Европы”. Один из самых ярких эпизодов “Разбитой жизни” связан как раз со спортом, а именно – с велогонкой на треке. Герой вместе со своим знакомым, Борей, пришел посмотреть на состязание между британцем Макдональдом, немцем Бадером и русским гонщиком Уточкиным. Во время гонки был момент, когда казалось, будто Уточкин проигрывает, что ему не догнать уходящего вперед немца: “…мне было жалко и себя, и Борю, и Уточкина, и нашу родину Россию, и гривенники, потраченные на входной билет”, – вспоминает Катаев. Олеша тоже любил и высоко ценил Уточкина, но он никогда бы так не написал, хотя восхищался им не меньше Катаева. Уточкин был для Олеши не представителем России, а просто выдающимся спортсменом.
Можно было бы заподозрить Катаева в желании выслужиться перед властью, недаром же он много лет был преуспевающим советским писателем. И в прежних книгах он не забывал подчеркнуть, какой замечательной была Октябрьская революция, как обязан он советской власти и т. п. Даже в “Траве забвения” еще есть такие политические реверансы. Ничего подобного в “Разбитой жизни” я не нахожу. Это удивительно, но Катаев написал в далеком советском 1973-м книгу, совершенно несоветскую. А как же 1905 год, а где же броненосец “Потемкин”? Где пламенные революционеры? Вместо них – лишь странный рассказ о двух загадочных дамочках, снимавших комнату у Катаевых. Готовили на спиртовке, ели чайную колбасу, читали социал-демократические брошюры – и почему-то долго не открывали, когда отец героя попросил у дамочек документы для регистрации в полиции. И не ясно: кем были эти дамочки, почему долго не открывали? Они – революционерки, прятали запрещенные книжки? Но таких легчайших намеков между строк, пожалуй, будет маловато для классической советской литературы.
Так что русский патриотизм Катаева в этой книге впервые совершенно очищен от лояльности советской власти. Возможно, он стал таким, потому что Петр Васильевич Катаев с сыновьями жил ближе к центру города, где преобладали русские, православные. Валентин, скорее всего, был атеистом, но красота православного богослужения ему нравилась. Причастие ассоциировалось не с телом и кровью Христа, а с вином: “Уже само причащение как бы вводило нас в мир легкого, божественного опьянения. Поднявшись по ковровой дорожке, закрепленной медными прутьями, по двум ступенькам клироса, я останавливался перед молодым священником с золотистой бородкой, который в одной руке держал святую чашу, а в другой – длинную золотую ложечку, называемую по-церковнославянски «лжицею»”. Олеша смотрел на этот мир со стороны: “У них колокола с их гигантскими лопающимися пузырями звука, у них разноцветные яйца, у них христосование… У них солдаты в черных с красными погонами мундирах и горничные с белоснежными платочками в руке…” А для Катаева именно этот мир был своим. Мир русской Одессы сформировал его идентичность, хотя рядом с ней были Одесса еврейская, украинская, польская. А ведь в этом городе жили и турки, и болгары, и греки, и немцы. Но “плавильным” котлом Одесса не стала. Скорее это был “салат”, где разные ингредиенты находятся рядом, обмениваются вкусами и ароматами, но не растворяются друг в друге. Русский извозчик, доставив седока на Дерибасовскую, вполне по-одесски говорил тому: “Вы имеете Дерибасовскую”. Еврей-портной мог сказать сбившемуся с дороги заказчику: “Где вы идете?” вместо “Куда вы идете?”. Украинка, вроде мадам Стороженко из давней повести Катаева, зазывала покупательницу, какую-нибудь кухарку: “Мадам, вернитесь! Если эту рыбу вы называете «Нечего жарить», то я не знаю, у кого вы будете иметь крупнее!” Не только к слиянию, но даже к сближению народов это не привело: “Посещали и приглашали поляки поляков, русские русских, евреи евреев; исключения попадались сравнительно редко”, – писал Владимир Жаботинский в своем романе “Пятеро”.