Валентин Иванов – Охота к перемене мест (страница 15)

А вот за границу меня не пускали вообще никуда. Я до сих пор не понимаю почему. На демонстрации протеста не ходил, писем «в защиту» не подписывал, запрещенных книжек не держал. Было это, в общем, не из-за трусости. Диссидентские книжки ходили, в основном, по общагам, а я, будучи студентом университета, снимал комнату на стороне, так как был женат. Потому и был несколько оторван от этого вида «общественной жизни». На демонстрации же я не ходил вовсе, ни «за», ни «против», считая это бесполезной потерей времени. С КГБ не пересекался. Впрочем, нет. Однажды было, в восемьдесят третьем году, когда на празднование десятилетия университетского выпуска со всех концов нашей необъятной Родины съехались выпускники. Я тогда Булату Адигамову переписал на ленту для БЭМИ-6 тексты песен Высоцкого. Он на своем вычислительном центре еще кому-то переписал. А те ребята распечатывали их по ночам, переплетали и толкали на барахолке. Делали свой маленький бизнес. Их накрыли, ОБХСС начал распутывать концы, и мне пришлось писать объяснительную местному кагебешнику объяснительную, где я сам взял эти тексты. Впрочем, не только сейчас, но и тогда это все казалось просто чепухой. Высоцкого, конечно, тормозили здорово, но он не считался запрещённым или антисоветчиком.

А вот объяснительная моя осталась. Может быть, поэтому меня не пустили в Болгарию, когда на наш институт пришло письмо из болгарской академии наук с просьбой командировать меня для работ по программе Интеркосмос. Переписка с московскими чиновниками длилась более, чем год. Я посылал им всё новые и новые бумаги, справки, характеристики, выписки. Проходили месяцы, на месте прежних, уже привычных чиновников появлялись другие, и всё приходилось начинать с начала. Через год этой волокиты я понял: либо нужно ехать туда живьём и дать крупную взятку, либо я просто невыездной, и всё бесполезно.

Позднее на почве интереса к французской поэзии я стал посещать французский клуб в нашем Доме Ученых. Буквально после второго визита меня отвёл в сторонку Гена Панкеев, наш завлаб и парторг института. Он сообщил по дружбе, что в институт поступил запрос, кто есть такой Иванов, и не проявляет ли он особой склонности к контактам с иностранцами. Впрочем, и это вовсе не означало, что КГБ проявляет какой-либо специфический интерес ко мне. Просто он, как старший брат, следит за всеми: не шали, а то – сам понимаешь…

Еще через несколько лет, когда я работал в Институте математики, в Институт ядерной физики приехал какой-то немец из ГДР, специалист по электронной оптике. Ребята направили его ко мне. Я получил в первом отделе разрешение на встречу, поговорил с ним в институте, потом пригласил его домой. В итоге он выразил желание приехать ко мне на стажировку и пригласить меня в Германию. Я предупредил его мягко:

– Наши чиновники уж больно неразворотливы, так что Вы будьте понастойчивей. Случается, что бумаги где-то теряются. В таком случае нужно продублировать.

– Я понимаю, наши тоже не сахар, – ответил он.

Примерно через месяц мой начальник, академик, директор института вызвал меня в кабинет и сказал, отвернув лицо в окно:

– На Ваш адрес поступил запрос. Ознакомьтесь, пожалуйста, с ответом администрации.

Я взял в руки письмо на бланке Института ядерных исследований ГДР и прочитал: «Просим принять нашего сотрудника Вернера Г. Д., командируемого в порядке научного обмена к старшему научному сотруднику Вашего института Иванову В. Я. сроком на три месяца для ознакомления с алгоритмами оптимизации электронно-оптических систем». К письму была пришпилена телеграмма дирекции нашего института. Она была короткой, как частушка: «В связи с длительной командировкой Иванова, принять Вашего сотрудника не представляется возможным». Смешная мысль промелькнула в моей голове: «Если бы этот Вернер знал историю нашей сталинской эпохи, он бы решил, что меня уже расстреляли». Спрашивать у академика, почему я невыездной, как-то не принято. Я криво улыбнулся:

– Но ведь здесь речь идет не о моей командировке за границу, а о принятии сотрудника. Что же тут страшного?

– Этика межнаучного обмена состоит в том, что после стажировки их сотрудника нужно будет Вас командировать к ним. С другой стороны, что интересного мы можем показать немцу в нашем институте, наши примитивные компьютеры Единой Серии? У них свои не хуже. А если Вас командировать, чему Вы там у них можете научиться, когда они сами едут учиться к Вам?

– Да не компьютеры наши он собирается смотреть, – слабо возражал я, – а наши алгоритмы, методы, программы. С другой стороны, и в Германии есть что посмотреть. Дрезденскую галерею, Кельнский собор, памятники, музеи, старинный фарфор. А потом обидно. Мой соавтор из Института ядерной физики уже съездил, и даже не в ГДР, а в ядерный центр ФРГ. Что он туда повез? Мои алгоритмы и программы.

– Далась Вам эта Германия, – с досадой сказал академик, – у нас в Ленинграде куда больше красот и чудес. Берите билет, хоть сейчас летите.

Продолжать разговор не имело смысла. Академика я не виню. Он пыхтел и потел, прятал глаза. Ему было стыдно играть эту роль, поскольку он был человеком прямым и честным. Просто ему позвонили из КГБ и сказали: «Этому нельзя». Что ему оставалось делать? Я ему даже благодарен за многое. Во-первых, он, действительно звезда, первой величины в науке, не то, что президент Академии Наук СССР, который в свое кресло попал из нашего же академгородка. Во-вторых, он мне здорово помог и не раз: сказал свое решающее слово за мою работу на конкурсе («Я не знаю других работ в институте, которые были бы внедрены более, чем в пятидесяти предприятиях нашей страны»), а также помог пробить опубликование двух моих книг. Но самое главное, он не мешал мне работать, не пытался вставлять свое имя в мои статьи, не отбирал мои хоздоговорные деньги. А ведь это делали практически все известные мне начальники.

1992 год был, пожалуй, самым крутым. Перестройка захлебнулась поголовной нищетой, безумной инфляцией, голодом и массовым бандитизмом. Если попытаться нарисовать график моих доходов в течение всей жизни, получится весьма забавная кривая. В восемнадцатилетнем возрасте по окончании мореходки я работал радистом на судне. В путину у меня выходило около пятисот рублей в месяц. На одного – это просто сказочные деньги. Потом я решил жениться и поступил в университет. Моя стипендия составляла тридцать пять рублей, у жены зарплата на стройке сто семьдесят – сто восемьдесят. Конечно, я подрабатывал, то грузчиком – в зимнюю сессию, то строителем – в летний период. После университета стажёр-исследователь получает ровно сто рублей в течение двух лет, потом еще три года по сто – аспирантская стипендия. Я эту пятилетку выполнил за два года. Через год я получал инженерские сто десять, с доплатами за хоздоговора доходило до ста семидесяти. А ещё через год я защитил кандидатскую и стал получать законные сто семьдесят пять рублей, на которых я сидел ещё лет пять. За это время я вдрызг разругался с начальником, и попытался уйти куда-нибудь. Но меня никто не принимал, поскольку академгородок был маленькой деревней. После моего визита в какой-нибудь институт в приемной директора раздавался звонок, который характеризовал меня, как опасного для нашего общества человека, и я получал отказ. В конце концов меня сплавили в совсем не профильный для меня институт на ставку Сэ-нэ-эса в двести десять рублей. Это была плата за то, чтобы замять скандал с моею травлей в течение последних пяти лет. В прежнем институте мне не видать этой зарплаты, даже если бы я надорвался на научном фронте. В этом запасном окопе я просидел ещё лет пять. Публиковаться мне практически не давали, так что я писал свои будущие книги «в стол», чтобы не терять зря времени. Потом меня пригласили в Институт математики, поскольку кому-то же надо научиться считать приборы электроники и зарабатывать деньги для института. Там я защитил докторскую и стал зарабатывать аж двести пятьдесят карбованцев. Таким образом, в сорок лет я, наконец, достиг половины той зарплаты, которую я получал восемнадцатилетним сопливым юнцом.

Затем наступило самое интересное время – перестройка, год 1988. Если раньше нам было категорически запрещено совместительство по специальности, (какие-то жалкие деньжата можно было заработать только преподавательской деятельностью, либо идти дворником), то теперь я мог работать хоть в десяти организациях одновременно, поскольку платили за сделанную работу, а не за отсиженное время. Кроме того, раньше хоздоговорные деньги можно было тратить на командировки, оборудование, на премию раз в году в размере оклада, на премию по внедрению (не больше шести окладов суммарных премий в год), но на заплату ни-ни. Разве что по постановлению Совмина, если работа проведена через главк, как особо важная, в порядке исключения, в пределах тарифной вилки, реально – не более 15% от ставки. Теперь же, через подставные крыши НТТМ (научно-техническое творчество молодежи), контролируемые райкомами ВЛКСМ, можно было выбирать до 90% денег зарплатой, поделившись, естественно, с комсомольскими вожаками, но законно – через кассу, а не «в лапу», как потом. Поскольку у меня клиенты были более, чем в пятидесятити организациях, в основном оборонного комплекса, я открыл свою фирму и зажил по-царски, обнаружив через год такой деятельности на своей книжке сумму в двадцать семь тысяч рублей, при госцене «Волги» в семь тысяч. С машиной я связываться не стал, поскольку многие мои знакомые автовладельцы постоянно были озабочены поиском дефицитных деталей, по выходным пьянствовали в гаражах или лежали под машинами в солидоле, а также дружно костерили проклятых ГАИшников, которые все поголовно были взяточниками и бандитами с большой дороги. Я занял другу на «Жигули», дал брату на кооперативную квартиру, а себе купил компьютер, видеоаппаратуру и занялся активным пополнением своей видеотеки.