Валентин Белокрылов – Далеко в стране Колымской, или Золотодобытчики (страница 7)

– Может быть, в комнату зайдем?

– Нет, в комнате светло, когда светло, мне стыдно, а в кладовке у вас ещё и запахи разные, они мне очень нравятся, пахнет там берёзой, мятой, богородской травой и еще какими-то травами, когда закроешь глаза, то кажется, что находишься в поле. Только закройся.

Он быстро закрыл калитку и двери, в узкой и тесной кладовочке Галка сняла платье и осталась в купальнике. В кладовушке пахло травами, грибами, интимный полумрак возбуждал.

Глаза быстро освоились с сумраком и скоро они видели друг у друга даже небольшие родинки и мелкие веснушки.

– Что смотришь, неопытный муж, раздевай жену.

Время шло к вечеру, и она засобиралась домой.

– Не дай бог, если нас в таком виде свекруха застукает, – я всё же, Володя, пока в её глазах и в глазах своих родителей непорочная девушка, и надо не разочаровать их в этом.

Как говорил Лёха Капустин, сосед Владимира, лет на семь его старше, – каждый постигает тайны семейной жизни лично сам, методом тыка. У кого-то это получалось сразу, у другого со второго или с третьего раза, а у кого-то личная жизнь никак не вязалась. Лёху его подруга не дождалась из армии. Женился он, как сам говорил, по пьянке и жил бы отлично, если бы временами не запивал. Слегка выпив, он мог ответить на все вопросы, касающиеся интимных отношений мужчины и женщины. Любовь как таковую он отвергал, считал, что любви нет, а есть инстинкты.

– Инициатива, Вовка, должна исходить от мужика. С бабой всё проще, а с девчонкой надо поделикатней, поэтапно. Сначала начни целовать, целоваться все любят, а там можно, целуя, и руки распустить. На этом, Вовка, весь мир стоит, смелее, сосед, все когда-то начинали с поцелуев.

Вспоминая нравоучения Лёхи, Владимир находил, что не он был инициатором с Галкой. Всё исходило от неё. После последней встречи с Тамарой, ему неожиданно пришла мысль, – зачем Галка поторопилась? Может быть, чтобы привязать его к себе попрочнее? А зачем? Девка она видная, могла бы и с любым другим задружить. Видимо, как и ему не терпелось всё поскорее самой испытать и пережить. Если бы она не взяла инициативу в свои руки, ей пришлось бы долго дожидаться его смелости. Но всё же одно ему в Галине не нравилось: она во всём знала чувство меры, могла закончить любое свидание на самом волнующем месте, охладив весь его пыл поговоркой, что очень хорошо, Володя, – это тоже нехорошо. Всё у них было впервые, впечатления самые яркие, поцелуи самые сладкие, а объятия…. Объятия были так сладостны, что молодой муж ждал очередного свидания, считал мгновения разлуки.

– В Иркутске, Володя, снимем квартиру и тогда намилуемся, а пока Володя, будь благоразумен.

В области она купила книжку на английском языке об интимных отношениях полов, читала и учила своего молодого мужа терминам.

– Как называют твой по-научному, в книге, мне совсем не нравится, фу противные слова. А от трёх наших букв меня просто бесит. Лучше мы будем его звать … толкушкой. А половой акт Володя называется сексом.

За два дня до отъезда мать усадила сына за стол и сказала: – Сын, тебя я вырастила, поставила на ноги, ты уже взрослый. Сказала и замолчала, собираясь с мыслями и, набираясь решимости.

– Ко мне давно сватается Семён, мужчина, что работает у нас сторожем. Пришёл с войны раненый, жена жить с ним не захотела и ушла. В общем, мы, сын, решили пожениться. Как ты уедешь, он перейдёт ко мне. Ты как, сынок, против или нет? Владимир вздохнул.

– Я даже, мама, не знаю, что и как сказать тебе, но я не против. Тебе одной будет плохо, а вдвоём жить всё же веселее.

Мать заплакала, – спасибо, сынок, и скоро ушла, как понял Владимир, поделиться этим разговором с Семёном.

Поехали в Иркутск четверо одноклассников. Кроме них ехали: Ирина Попова в педагогический институт, Леночка Семкина в финансово-экономический. Иван Ерёмин ехал в горно-металлургический институт, но на горный факультет, ехал он во второй раз, в прошлом году завалил математику, вернулся домой, поработал в токарном цехе РМБ и ещё раз закончил десятый класс в вечерней школе. Имел два аттестата и отправил документы, кроме института, ещё и в ангарский техникум на механика, собирался сдавать экзамены в оба учебных заведения. Учиться Иван пошёл на год раньше, чем Владимир, так как родился в августе, а Владимир в ноябре, а в первый класс детей, которым на первое сентября не исполнилось 7 лет, не брали, вот и пришлось Владимиру лишний год ходить в детский садик.

Билеты они достали только в общий вагон и с великим трудом отвоевали две полки в купе, одну среднюю, и одну верхнюю, на которых спали поочерёдно.

Поезд Благовещенск-Иркутск называли "Пятьсот весёлый" состоял он весь почти из общих вагонов, и продавали на него билеты всем желающим уехать не далее Иркутска. Билет давал право на поездку и только, даже без элементарных удобств. На некоторых станциях в вагон не могли попасть даже с билетом, в вагоне было тесно, шумно и грязно. Но молодые люди мало обращали на всё это внимание, а вот полки берегли, даже когда трое ели, то двое лежали и, если не спали, то делали вид, что спят. На остановках бегали за кипятком. Иван взял огромный эмалированный чайник, который перед Иркутском кто-то взял и не вернул. Ходили по базарчикам, на которых в то время можно было купить за умеренную плату любую еду. Брали малосольные огурчики и горячую картошку, доедали всё, что наложили родители на дорогу с наказом съесть всё побыстрее. Знаменитый омуль в любом съестном виде пошёл у Байкала. Поезд катил не торопливо, и скоро молодые люди привыкли к тому, что он вдруг остановливался в чистом поле, паровоз громко пыхтел, как будто уставал так, что без передышки не мог даже сдвинуться с места. Парни выскакивали из вагона и рвали девушкам цветы, а, если рядом была речка, то успевали выкупаться. Владимир первый раз ехал так далеко, ему всё было интересно.

На одной из бесконечных остановок заметили у речки цыганский табор. Цыгане заторопились к поезду, кто-то побежал бегом, кто-то уже вскочил в вагон. А один цыган посадил на телегу всё своё многочисленное семейство и привёз к поезду. Цыганки сразу же начали предлагать гадание, дети готовы были сплясать за рубль хоть на животе. Цыган, что привёз свою семью, степенно закурил, с ним разговорились.

– Откуда едете?

– Из-под Владивостока, к себе на родину, в Бессарабию.

– Давно едете?

– Сразу же выехали, как узнали, что война закончилась, – ответил цыган, попыхивая толстой самокруткой.

Кто-то вынес гармошку, и цыганята начали лихо отплясывать, цыганки гадали, пассажиры толпились у поезда, и поле, где остановился поезд, походило на шумный воскресный парк.

К Байкалу подъехали на рассвете, а караулить встречу с озером начали задолго до рассвета. Прозрачная байкальская вода оказалась такой же холодной, как в роднике или лесной речке, пробовали на вкус сами и несли воду в вагон тем, кто не мог сам сбегать и зачерпнуть. Пробовали омуль и начали считать туннели, которые начались после станции Слюдянка. Было туннелей много, очень много, один пассажир начал после каждого откладывать по спичке из полного коробка и спичек ему не хватило. Туннели были длинные и короткие, были спаренные и поезд, не успев выйти полностью из одного, скрывался в другом. Поезд шёл, труба коптила, и скоро все пропахли угольным дымом и покрылись сажей. Горы в некоторых местах нависали над железной дорогой, а с другой стороны совсем рядом плескалась прозрачная байкальская вода.

Иван знал Иркутск и поэтому предложил всем сдать вещи в вокзальную камеру хранения. Сдав вещи, повёл всех на трамвай и посоветовал убрать деньги и документы подальше.

– Тут такие ловкачи, что вмиг повытаскивают. Доехали до пересечения улиц Ленина и Большой, которой название Карла Маркса никак не могло прижиться.

– Вот, Леночка, твой финансово-экономический институт,– показал Иван на огромное здание напротив остановки, а остальных повёл за собой по улице Ленина. Дошли до здания иняза, и Владимир договорился встретиться с Галиной здесь вечером. Иван, показал Ирине корпус её института, а сами они с Владимиром пошли в приёмную комиссию, расположенную в первом корпусе горного института по улице Красная Звезда. Там им сразу дали направление в общежитие, дали приёмные листки, предупредив, что эти листки будут служить и пропусками во все корпуса института. Иван всё знал, поэтому прежде чем идти в общежитие, они заскочили в иняз и быстро нашли Галку. Ей дали направление в общежитие, на улице Ленина, куда её и проводили. Шли пешком, довели Галку, и дальше, прошли мимо огромной действующей церкви, потом пошли по улице Седова до Советской.

– Советских, Володя, тут штук двенадцать, я что-то со счёта сбился, нет у иркутян никакой фантазии, до самого кладбища одни советские.

Иван переговорил с комендантом, как сказал, тет-а-тет и получил два направления в преподавательское общежитие.

– С тебя, Володя, бутылка, пришлось дать на лапу, чтобы нас с тобой не поселили в клоповнике. Клоповники – студенческие общежития. Бараки студенты сами построили, как говорили, в годы войны строили из досок, засыпали опилками и кое-как накрыли рубероидом. Бараки со временем ветшали, чернели и грузли в землю, с годами в них наплодилось столько клопов, не о говоря о полчищах тараканов, что ночами, когда включали свет, стены были усыпаны живностью. Худосочные студенты за год клопам приедались, а свежих, полнокровных абитуриентов клопы обожали и ждали.