Валентин Белокрылов – Далеко в стране Колымской, или Золотодобытчики (страница 19)

– А ещё что?

– Потом одной расскажу, – пообещал Владимир и пошёл к столу.

Поужинав, помог женщинам и когда они с Полиной вышли на улицу, сразу окунулись в холодную и сырую тьму. Пришлось постоять, чтобы глаза привыкли и стали видеть хотя бы силуэты и контуры домов, заборов и столбов.

– Мы в такой тьме можем и мимо дома пройти, – заметила Полина, но глаза её привыкли к темноте первой, и она, взяв под ручку друга, уверенно повела к своим воротам.

–Ты подожди меня немножко, забегу к себе спички возьму, ты не куришь, а свои я в столовой оставила. На этот раз в баньке было тепло, а свет свечки рассеивал тьму и делал встречу таинственно- возбуждающей.

– Печку я протопила, а воду не грела, воды надо таскать очень много, а у меня нет на то ни сил, ни времени, так что спину тебе тереть не придётся,– прошептала извиняющимся тоном Полина.

– А я могу потереть тебе условно, – пошутил Владимир и начал целовать подружку.

– Хочешь? – спросила Полина.

– Спрашиваешь…

Скоро они с ней лежали и разговаривали полушёпотом.

– Ты давно женат, Володя?

– Скоро уже второй год пойдет, а ты давно замужем?

– Уже пятый год,– выдохнула она.

– Жалеешь?

– Нет. Его мне жаль, Володя. Ему только тридцать лет, а ни волос на голове, ни силы в инструменте. Говорит, что если бы знал, то эту работу на Урале объехал десятой дорогой. Когда работал, радовался, что почти ни за что платят большие деньги. Иногда, говорил, смена его продолжалась минут тридцать, сорок. Балдеешь, говорит, возьмёшь свинцовую плиту и отнесёшь метров за сто в другое помещение и смена заканчивается, говорит, подходит человек и сообщает, что работать на сегодня хватит, даёт расписаться в журнале и после этого можно идти переодеваться, идти в столовую и пообедать на талон, на который наедался любой мужик. И это всё скоро сказалось, государство денег зря ни кому не платит, Володя. Каким он парнем был и каким стал сейчас! Это небо и земля и всего за два года работы. Виноват сам, и государство, на которое работал, а злость всю срывает на мне.

Ещё в армии, если бы встретилась ему такая женщина, как Полина, он бы изменил Галке, порой не хватало сил терпеть без женщины, но там в закрытой, пограничной зоне женщин было мало да и он сам ни когда бы не стал инициатором знакомства и домогательства. Здесь тоже, если бы Полина сама не проявила инициативы, он бы не посмел, не было смелости, не было опыта и не было желания изменить жене. Однако желание перетянуло боязнь измены. Хотеть бабу, – оказалось сильнее его моральных устоев. Физическую близость с Полиной он не считал страшным грехом, его гораздо более волновало до конца им не осознанное чувство к Тамаре, которую забыть, как ни старался, не мог. Иногда она ему снилась и всегда с укоризненным взглядом и после такого очередного сна он долго думал о ней и что-то тёплое наполняло его и тогда он хотел видеть её хоть издали. Он даже сам себе боялся признаться, что любит Томку, что она не ушла из его сердца окончательно, а затаилась искоркой где-то в самой глубине, отыскав для этого тайник, и временами эта искорка напоминает о себе. В такие моменты он начинал оказывать внезапные знаки внимания Галке, которые чаще всего вызывали её недоумение:

– Это что с тобой, Володя? – насмешливо спрашивала она, когда он приносил букетик и дарил со скромным поцелуем. Ты, как влюблённый мальчишка, а не муж,– смеялась она и назидательно говорила,– пора и взрослеть.

– А зачем?

– Как зачем,– удивлялась каждый раз она,– пора нежностей прошла, пора и о будущем задумываться. Может быть сознательно, а скорее всего неосознанно Галина гасила в муже его пылкость, сердечность и его стремление в любви к ней всякий раз, когда он начинал сомневаться в своем искреннем чувстве к молодой жене.

– Сколько же тебе лет? – поинтересовался Владимир.

– Муж старше меня, а я рано вышла замуж, – ответила Полина, уйдя от прямого ответа. Родом я со станции Половина, которая расположена как раз посередине между Москвой и Владивостоком, так все у нас говорят. Школу я не закончила, ушла работать на местный фарфоровый завод, но работа мне не понравилась. Закончила курсы кройки и шитья, к этому у меня душа лежит с малых лет. Поработала немножко в местной пошивочной мастерской, пришел Михаил и мы с ним, поженившись, уехали в Иркутск. Сняли в Глазково квартирку, я там устроилась на работу в ателье, на Урицкого, там и работала всё время. Если бы была старая, прежняя заведующая, то я бы в колхоз не поехала, а с новой сразу не законтачила и она от меня избавилась, пока на время, но чувствую, что мне бы так и так пришлось уйти.

В темноте белел прямоугольник печки, банька представляла собой чёрную закопченную коробку со стороной примерно четыре метра, освещенную слабым огоньком свечки. При тусклом свете не видны были детали, на лице Полины не были видны веснушки, нельзя было разглядеть цвета глаз, но зато все её формы приобрели округлость и большие размеры, чем они были у неё на самом деле. На полке было тепло и они, прекратив расспросы и разговор, стали ласкать друг друга.

– Полина,– спросил Владимир, когда дыхание и сердцебиение у него пришли в норму,– скажи, что такое любовь для тебя.

Полина помолчала, она или вспоминала, или думала и, помолчав, ответила – это какое-то сумасшествие, мне мой Мишка так нравился, что, казалось, всё бы отдала, чтобы быть с ним рядом, а потом он из меня всю любовь выколотил. Всё с ним было вначале интересно, пока у него стоял, я даже как то забеременела, а вскоре после выкидыша он переживал, совсем ослаб.... Сейчас мне кажется, что любовь – это когда с мужем ночью хорошо, он не пьёт, меня не бьёт и не материт, а относится ласково и заботливо. А когда, я рожу такому мужу ребенка, то мне кажется, это и будет самая настоящая любовь. У девчонки любовь одна, а у женщины уже другая. Когда Мишка первый раз залез на меня, я вытерпела и думала, – зачем это всё, нам с ним и без этого хорошо. Девчата не замужние спрашивали, – как, да что? Врала, что очень хорошо, а потом, слушая женщин, поняла, что хорошего – то я и не знала. Сейчас думаю, что если бы мы сошлись с тобой, чернобровенький, то я бы от тебя млела счастьем. Ты мне чем-то сразу понравился, а уж, как мужик, ты такой у меня, считай, первый. Так что любовь, по моему, когда обоим очень хорошо и днём и по ночам.

Помолчала и спросила: «А ты свою жену сильно любишь?»

– Временами кажется, что сильно, из армии к ней летел как на крыльях, потом пожили, видимо, привыкли друг к другу, успел здесь соскучиться по ней, но вот встретились с тобой, и о ней не скучаю, а хочу тебя и жду вечера, и мне с тобой, Полина, очень хорошо. Ты у меня первая женщина, с которой я изменил жене, ты мне нравишься, но обещать тебе, что я разойдусь с женой и останусь с тобой, не хочу и не могу, Поля. Не хочу быть мотыльком и порхать по красивым цветочкам. Если брошу жену, то могу после так же легко и тебя бросить.

– Понимаю, – прошептала Полина, вздохнула тяжело и сказала, – не будем больше говорить о своих половинах, давай говорить о том, что есть. Давай, милый, останемся здесь с тобой до утра.

– Проспим.

– Нет, третьи петухи пропоют, и пойдем.

– А откуда спросонья знать,– третьи это петухи поют или первые?

– Доспим в столовой, ключ у меня,– успокоила она Владимира,– а Нинка придёт, разбудит.

– А тебе, Поля, не кажется, что мы с тобой до этих третьих петухов не уснём?

– Ну и что? Днём выспимся…

Владимир открыл глаза, почувствовав потребность выйти, зашевелился, чтобы встать, проснулась и Полина, свечка ещё горела, но от неё остался совсем небольшой огарок.

– Что проспали? – всполошилась Полина.

– Не знаю, – Владимир сел, поёживаясь от прохлады, – дай мне выйти и посмотреть. Полина улыбнулась и, поёжившись, тоже принялась одеваться. На улице было темно и сыро, с севера тянуло ветерком, как сквозняком, звёзд не было видно, стояла гнетущая тишина. Сходила и Полина, вернулась и, прижавшись к Владимиру, попросила, – погрей. Сколько мы с тобой проспали? Сколько сейчас времени? Не услышав ответа, предложила,– а давай согрешим ещё раз и будем ждать утра, я вроде бы уже выспалась.

В столовой, при свете керосиновой лампы разожгли печь и принялись чистить картофель.

– А у тебя, Володя, ловко получается.

– Опыт есть, – в армии любого научат, а молодую картошку чистить одно удовольствие.

– Тебе, удовольствие, а мне надоела эта кухня до чёртиков, радуюсь, что через неделю я здесь работать не буду, жаль только с тобой расставаться. Сказала, посмотрела на Владимира и, подвинувшись к нему, прижалась.

– Сколько же времени? – спросил Владимир не то Полину, не то себя, – наверное, я схожу и посмотрю, у нас на окне будильник стоит, может подремать ещё есть время.

Встал, сладко потянулся, вымыл руки и ушёл, вернулся быстро.

– Во сколько же мы с тобой, Поля, встали, если сейчас половина пятого?

– Да наверное часа в три сюда пришли, давай уж дочистим и подремаем,– предложила Полина.

– Слушаюсь, товарищ начальник! После картошки решили попить чаю.

– Володя, а что он чай, вода она и есть вода, как ты говоришь, вода мельницы ломает, а человеку сил не прибавляет, так?

Владимир засмеялся, так.

– Поэтому подожди, я картошки зажарю.

В колыхающем пламени печи Полина выглядела молоденькой школьницей, сравнение усиливалось от её белого фартучка, лицо от пламени и от жара плиты раскраснелось и, когда она улыбалась ему, Владимиру казалось, что он знает её давным давно такую родную и близкую. Полина заметила это и спросила: