Валентин Белокрылов – Далеко в стране Колымской, или Золотодобытчики (страница 14)

– А откуда, Сергей Владимирович, я тебе дам это качестве, скажи мне, кто это качество мне даст? Нынче если заплатишь как в прошлом месяце, то и последние девки уйдут. Все почти новенькие, говори спасибо, что хоть квадраты даём. Сама работаю как рядовая, если хочешь качества, дай мне дипломированных отделочников, понял?

– Я тебе их что, рожать буду? Готовь.

– Плати, тогда хоть эти будут держаться.

– Работай с качеством и платить буду. Спорили, пока им же самим не надоедало. Часто споры доходили до матов, матерились, но дело от этого не двигалось.

Ольге было около тридцати лет, на стройке работала более десяти лет, мужала характером, наливалась силой и выносливостью, а также освоила все мыслимые и немыслимые маты. Вышла замуж за такого же строителя, как и сама, родила двух сыновей. Муж уже второй год работал на Братской ГЭС, где платили деньги. Дома бывал редко, иногда раз в месяц, а этого для любой нормальной женщины в тридцать лет было явно недостаточно. В перекурах женщины сплетничали о мужьях и женихах. Когда Ольгу спрашивали о муже, она грубо шутила: «Я не корова, чтобы мне хватало раза в год, приедет, как на случку, раздразнит и уедет, я ему говорю: «Завязывай, а то однажды приедешь и найдёшь прибавку в семействе», а он смеется. Ему там хорошо, сам себе хозяин, дети уже начали отвыкать от отца. Вот заведу себе любовника, хотя бы Коршуна, и пусть тогда совсем не приезжает. Ты как, Володя, согласен?»

– Нет, – отвечал Владимир и краснел от такой откровенности.

– А что так? Я что, не женщина? Вроде бы всё при мне, кое-кто даже лапает и убеждается в этом, хочешь – потрогай!

– У меня жена есть.

– Так я тебе не в жёны набиваюсь. Девчата смеялись, а он вставал и уходил.

– Ты что, Вова, обиделся? Я же не серьёзно, язык-то без костей, вот и мелет, мог бы и поддержать шутку. Хотя ты глуп, Володя, как и всякий верный муж.

Самому ему понравилась хозяйка квартиры, стройная, чернявенькая, больше похожая на цыганку, с большой и пышной шевелюрой вьющихся волос, она была ярким подтверждением движения материального мира. «Тебя, Клава, при рождении, наверное, ключиком завели», – смеялся Владимир, наблюдая за непоседливой хозяйкой. Губы у девушки были выпуклые, сочные, и он раз не выдержал и сказал: «С тобой, Клава, должно быть хорошо целоваться, везёт же всяким Генкам!» Дружила Клава со студентом из финансово-экономического института, длинным и тощим парнем, которому, как все это находили, девушка была не парой из-за его высокого роста. Хозяйка часто заходила к Владимиру с Галиной, когда надо было что-то занять, или отдать или забрать ключ от избы, когда дома не было ее квартирантов, а те часто уезжали в Усолье Сибирское к родителям молодой жены. Ходила к ней часто Галина, но сам Владимир у нее в доме ни разу не был, да и на девушку серьёзно ни разу не взглянул.

Вскоре после отъезда Галины Клава зашла к нему и села на стул, Владимир, увидев её без движения, которые были так характерны девушке, спросил: – Что случилось, хозяюшка? Заболела?

– Какая я тебе хозяйка, у меня же есть имя. Мой Гена уехал на практику, Галина твоя отдыхает, а ты работаешь, зашла узнать, может быть, тебе нужна какая-нибудь помощь?

Владимир улыбнулся, девушка покраснела, но ничего не сказала, а Владимир поставил чайник на электроплитку и сказал: – Посиди, сейчас попьем чаю, а то, как и тебе, мне что-то грустно.

Разговорились, и Клава рассказала ему о своей жизни и о брате.

– Пять лет назад мы остались совсем одни, брат ещё при матери бросил школу и пошёл сапожничать, пока мать болела, он почти не пил, а как только мы её похоронили, запил, пил действительно, как сапожник. Возможно, если бы он работал где-нибудь в другом месте, все было бы по-другому, а то работал в будке на базаре, место бойкое, план он выполнял быстро, а потом начинал колотить на себя и все внеплановые деньги шли на водку и пиво. Начал пить, связался с такими же женщинами, на одной из таких женился, прожили месяца три, с работы его выгнали, он разошёся и уехал на Север. Не знаю,– жив ли.

– А что не ищешь?

– Не хочу,– ответила она и вся залилась пунцовым цветом.

– А с Геннадием, почему не поженитесь?

Она посмотрела на Владимира и призналась:

– Боязно, но, если бы сильно любила, возможно мы бы и поженились, но как выходить замуж, если душа к нему не лежит.

– А зачем же ты с ним дружишь? Она неопределённо пожала плечами.

– Выходит, что на всякий случай?

– Может быть ещё понравится, я одна боюсь вечером даже в кино сходить, а с ним не страшно. Первый раз Владимир видел девушку грустную и такую спокойную.

Тройка по сочинению на вступительных экзаменах расстроила Владимира. Но не всё было потеряно и он сумел все остальные экзамены сдать на отлично. После того как его зачислили, отправил телеграмму: – «Зачислен».

– Зачислен, Клавочка, – поделился своей радостью с хозяйкой, та принесла букет и поздравила, чмокнув в щеку.

– Не так, – засмеялся Владимир и поцеловал в губы девушку так крепко, что та погрозилась: приедет Галина – нажалуюсь.

– Жалуйся, она поймёт мою радость!

– Но не поймёт твоего поцелуя, – парировала Клава.

Огромное нервное напряжение спало, и он некоторое время слонялся без дум и без дела, как потерянный. Послонялся, прилёг и уснул. Проснулся, вышел во двор, очумело смотрел по сторонам и не мог сообразить, – где он и какое время суток на дворе. Вид его был так смешон спросонья, что хозяйка прыснула смехом, – ну и горазд ты спать, Володя! – проспал почти сутки без отдыха и перерыва.

– Неужели это вчерашнее завтра? Выходит, я сдал и на студента, и на пожарника!

– Есть хочешь?

– К черту, Клава, еду! Одевайся, пойдём в город. Сначала в ресторан, потом на танцы или куда хочешь. Надо отпраздновать моё зачисление.

– Да как-то неудобно, Володя,– запротестовала она.

– Чего же в этом неудобного, просто прошу тебя разделить со мной мою радость и только. Так что одевайся! В городе уже чувствовалась осень. Большое количество молодых людей, заполнили улицы. Все они приехали сдавать экзамены в учебные заведения, приехали, с надеждой пройти конкурс, а конкурсы были разные, на некоторые специальности на одно место съезжалось до двенадцати претендентов. Прогулку начали с парка «Парижской коммуны» там Клава затянула Владимира в комнату смеха, они её быстро проскочили, но зато долго стояли и смотрели, как буряты танцуют свой национальный танец «Ехор». Сам танец был прост, буряты с буряточками ходили взад и вперёд по кругу, обнявшись за плечи, и кто-то один пел на бурятском языке. Выделялся высокий стройный парень, он пел мощно и мелодично. Насмотревшись, и наслушавшись, прошли на летнюю эстраду, где любительский симфонический оркестр исполнял вальс Штрауса «Весенние голоса». На танцплощадке, было так тесно и душно, что Клава решительно увела Владимира, и они вышли на набережную Ангары. Напротив, парка на противоположном берегу был железнодорожный вокзал, видно было, как отходили поезда, и вид отходящего на восток поезда нагнал на Владимира тоску. Солнце давно село, сумерки сгущались, от реки несло холодом, Клава зябко поёжилась, и он повёл её в город. В городе они зашли в кафе, поужинали, после ужина немножко походили по Большой и когда совсем стемнело, уехали домой. Клава ушла спать, а Владимир вскипятил чайник, напился чая, закрылся и лёг спать, но сон не шёл, и разные мысли одолевали Владимира. За месяц без жены, женщины, почему то становились все красивее. Когда возвращался с Клавой, из города, начал смотреть на неё как кот на сладенькую мышку и только усилием воли заставил себя оставаться внешне равнодушным. Иногда он задумывался о своих отношениях с Галиной и многим поступкам своей жены не находил объяснения. Он видел, что Галина всё больше и дальше уходит от своей юношеской непосредственности и всё ближе приближается к черте, за которой начинается жизнь с холодной расчётливостью, когда всё заранее взвешивается и рассчитывается. Кроме этого она хотела и добивалась матриархата, малейшее «но» со стороны мужа вызывало у жены раздражение, в таких случаях молодой муж поступал согласно древней мудрости, он выслушивал жену, соглашался с ней, но делал по-своему. Армейская разлука изменила молодых как внешне, так и внутренне. Галина ещё со школы знала, что она привлекательна и старалась быть ещё неотразимей в глазах представителей сильного пола. Знаки внимания, оказываемые мужчинами, приятно щекотали её самолюбие, а вот её муж комплиментов делал всё меньше и более того, часто не соглашался с женой. Это задевало Галину и злило, до разлуки ей нравилась лирическая сторона их отношений и кроме любви она ничего видеть и слышать не хотела. В то время она даже в книжках выбирала только написанное о любви, остальное пропускала, считая, что там серая обыденность, которой жизнь полна и без книг. Разлука сделала Галину решительной и приучила к мысли, что всё должно быть так, как она задумала и решила. Спокойная рассудительность мужа выводила её из равновесия, когда он на все её пылкие мечты и задумки выливал ушат холодных доводов, а ей ничего холодного не нравилось, даже не нравилось по утрам умываться ледяной водой.

Галина считала, что завоевала и привязала парня накрепко. С ним они прошли все этапы сближения, от робкого поцелуя до интимных таинств, не хватало только ребенка, но жена заявила, – рожать-то мне милый мой, а рожать я пока не буду.