Валентин Белокрылов – Далеко в стране Колымской, или Золотодобытчики (страница 16)

Студенты, поставленные на комбайны, до обеда не работали, утрами выпадала обильная роса, которая перекашивала брезентовые транспортеры на комбайне. К обеду роса высыхала, и после обеда ребятам доставалось, особенно тем, кто стоял на соломокопнителях. Стояли с двух сторон на площадках и вилами уплотняли солому. Копнитель наполнялся, ребята жали на педаль, но солома не хотела вываливаться полностью, и тогда приходилось работать вилами. Вместо аккуратной копны появлялась соломенная дорога, оканчивавшаяся жалкой кучкой. Ребята работали без очков, без рукавиц, глаза воспалялись и гноились, на руках красовались мозоли и многочисленные заусеницы.

На току работали в две смены, с тока приходили в пыли с покрасневшими глазами. Если машин не было, или они ломались, студенты вручную загружали зерно из бункеров комбайнов в мешки. У комбайна у бункера была площадка, на площадку возчик ложил по десять пустых мешков, двое парней быстро наполняли мешки, завязывали, и укладывали в штабель. Штабель сталкивали, и возчик – крепенький мужичок подъезжал на лошади, грузил полные мешки на бричку, а пустые забрасывал на платформу. На полевом току, студенты разгружали бричку, мешки были по двадцать килограмм, вроде бы и не тяжелые, но было их так много что после работы первое время, измотанные ребята, сразу падали и их не трогали.

Студенты были разные и отличались друг от друга, были вчерашние школьники, были отслужившие в армии, были и фронтовики, которые успели изрядно поработать. Деревянкин Александр Александрович, которого сразу стали звать Сан Саныч, был на 13 лет старше Владимира, успел три раза жениться, успел навоеваться и поработать, и, если бы был диплом, то работал бы и дальше, но наступило новое время, когда в основу ставили не работника за деловые качества, а дипломированного специалиста. Сан Санычу диплом был нужен, он не хотел работать в шахте и не скрывал этого. Жизнь он знал с изнанки и ничему не удивлялся.

Степан Зуйков был на два года младше Владимира и оказался заядлым шахматистом, с собой он привёз пару шахмат, книги по шахматам, и карманные магнитные шахматы, с которыми никогда не расставался. Владимир играл от случая к случаю и к своему удивлению первую партию он выиграл у Зуйка.

– Ты, Коршун, по какому разряду играешь?

– По самому высокому,– ответил с улыбкой Владимир.

– Мастер что ли?

– С другого конца, Стёпа. Любитель, а разряд то ли пятый, то ли шестой. В общем самый высокий.

– Да, ну! Но если это так, то мой совет,– займись серьёзно теорией, познакомишься с теорией, и я тогда гарантирую самый высокий разряд, но не с другого конца, а мастерский.

Не хочу я, Степан, ни высокого разряда, ни шахматной славы, играю в своё удовольствие, когда-то решил обыграть своего зазнавшегося друга, обыграл и к игре потерял интерес .

Володя, ты меня не понял. Не обязательно завоевывать высокий разряд и добиваться славы, теория создана для того, чтобы не повторять ошибок и понять всю красоту комбинаций. Не то чтобы Владимир послушался совета Зуйкова, а от того, что времени свободного иногда было много, он взялся за учебник. Ему помогал Зуйков, и Владимир иногда стал выигрывать у Степана не только случайно. Больно ему полюбилось решать шахматные задачи и этюды. Проигрывал он без злости, выигрывал без радости.

– Неужели тебя, Коршун, не злит, что ты мне проигрываешь?

– А чего злиться-то?

– А вот меня, Володя, проигрыш, как спортсмена, злит, – сознался Зуёк, бесит, когда я допускаю зевки и проигрываю. Во мне всё кипит и клокочет, когда получаю мат, драться хочу, но приходиться улыбаться и жать сопернику руку.

– Ну и заехал бы по морде, не копил бы зло в себе . Правда, при твоей комплекции, ты был бы чаще бит.

– Драться нельзя, шахматы игра интеллектуальная, но злость моя полезная, спортсмен должен быть злым, зло заставляет самосовершенствоваться, стремиться к победам, к реваншу в случае проигрыша. А вот у тебя этого нет. Я стал злым от бессилия, в школе натерпелся обид от сильных и наглых. Не было у меня ни авторитета, ни силы, когда мне вдруг понравилась одноклассница. Чтобы хоть как-то стать выше в её глазах, начал играть в шахматы. Пока учился, моя симпатия закрутила с другим, но к этому времени я серьезно увлёкся этой древней и красивой игрой, увлечение переросло в любовь, любовь перешла в привычку и я уже не представляю себя без шахмат.

Студенты считали, что отправили их ненадолго, поэтому многие приехали без теплой одежды, каждый день ждали, что вот-вот их отправят в город, но сентябрь перешёл середину, а об отправке студентов назад и разговора не было. Парни завозмущались:

– Мы, кажется, поступали в институт, а не в колхоз, – заявили студенты руководителю, – одежды тёплой не взяли, деньги закончились, даже на курево нет. Вы нам внесите ясность: или нас на днях отправят в Иркутск, или мы будем здесь штатными колхозниками? Руководитель начал возмущаться, сама Родина отправила студентов на уборку урожая, но Деревянкин его осадил:

– Мы советские люди, будущие специалисты, а не мальчишки, и претензии наши законны и обоснованны, если нам здесь ещё работать, то должны нам выплатить стипендию за сентябрь, а колхоз должен дать хотя бы фуфайки тем, у кого их нет.

Через три дня руководитель привёз и раздал стипендию, но об отправке и не заикнулся.

– Чудной вы, товарищ Торшин,– сказал руководителю всё тот же Деревянкин,– делаете служебную тайну из такого простого вопроса. Лучше скажите честно, что мы будем здесь и весь октябрь, мы настроимся на это и будем к этому приспосабливаться. Может кто-то подженится, кто-то напишет домой или даст телеграмму, и им вышлют тёплые вещи, что скрывать?

Через день на доске объявлений перед конторой появилась запись: «Товарищи колхозники! Поможем студентам в уборке урожая!»

Руководитель рвал и метал, грозился отправить с волчьим билетом написвшего этот лозунг. На этот раз с Торшиным говорил Виктор Чёрный тоже бывший фронтовик, но, как сам говорил, войну он только понюхал, так как призвали его в 1945 году, пока доехал, война закончилась и он служил в оккупационных советских войсках.

– Я не знаю кто это написал, но факт схвачен правильно. Вы обратите внимание, что студенты и откомандированные работают на колхозных полях, а сами колхозники кроме механизаторов, работают на себя, на своих огородах, если на огородах всё убрано, то на полях много чего уйдёт под снег. Может быть этого писать и не надо было, но факт есть факт. Писатель не был найден и Торшин уехал.

Однажды Владимир вернулся в посёлок поздно, шофёр заехал к подруге и задержался перед очередным запоем. На радость ребят, в столовой виднелся свет, и они вошли туда через кухню.

– Девушки, на ужин что-нибудь есть?

– Где это вас черти носили? – спросила Нина, выглянув из кладовушки.

– Да Иван нас сегодня задержал в Куйтуне, дай что-нибудь пожевать, – попросил Владимир.

– Чай да хлеб, – объявила она ребятам.

– Погоди, Нина, пугать парней, – остановила её Полина, выходя из той же кладовушки, – я тут своей чернобровой симпатии кое-что оставила.

Володя, – попросила Полина, – подмогни переставить баки с водой.

Владимир переставил баки и сказал Полине: «Накладывай, если будет невкусно, будешь сластить».

– Сахар закончился.

– Согласен на сладость поцелуев, ты согласна?

– Сейчас или когда попробуешь?

– Давай авансом, – попросил он, и Полина, нисколько не стесняясь, подошла и поцеловала его в губы, спросив: «Сладко?»

– Не понял, – удивился он, и когда она поцеловала ещё раз, произнёс: «Теперь понял, но не совсем».

– Ты что, пришёл ужинать или целоваться? – засмеялась Нина. Раз дивчина целует, то ужин может и подождать, так, Полина?

– Конечно, – и стала накладывать в тарелку, приговаривая: «Черпаю самое густое, самое пригорелое да черное, чтобы у парня бровки были ещё чернее. Кушай, страсть люблю чернобровых».

Когда ставила ему тарелку, прошептала,– ты меня проводи, Володя, ладно.

Он кивнул и отужинав, отправил напарника домой, а сам остался. Помог девчатам приготовиться к завтрашнему утру и, закрыв столовую, Нина пошла в одну сторону села, а они с Полиной пошли в другую. Ночь была лунная, на току работала вторая смена, оттуда слышался визг девчат и песни.

– Нравишься ты мне, чернобровенький, – сказала Полина и прижалась к его руке. Давай немножко побродим. Ты холостой или женат?

– Женат.

– А я замужем. Ты счастлив?

– Да вроде бы живём хорошо, – ответил Владимир, – наверное счастлив, если любим друг друга.

– А вот у меня с мужем нет счастья, – выдохнула она, – нет у меня с ним жизни, а ведь тоже по любви сходились.

– А в чём дело?

– Запил, стал пить, ревновать, ревнует к каждому мужику, ревнует бьёт, всю любовь мою к нему вышиб, думала, что ты холост, хотела к тебе присвататься, а своего бросить.

– А я может быть тоже стану, как твой муж.

– Нет, Володя, мы бабы хорошего мужика сердцем чувствуем.

– Так ты и своего мужа сердцем чувствовала, по любви же замуж выходила.

– Тогда я девушкой была, слёз не лила, жизни не знала, да и про бабье сердце тебе сказала, а не про девичье.

Как ни медленно шли, но скоро прошли село и вышли на проселочную дорогу, которая шла по краю убранного пшеничного поля. Дорога резко вправо повернула к сосновому бору, у дороги была растрёпанная соломенная копна, видимо, её сделали студенты. После он не мог ни сообразить ни вспомнить, – кто кого первым толкнул на копну? Он стал неловко целовать Полину, и она была совсем не против. Со стороны бора послышался шум автомашины и показался свет.