Вадим Верник – Свободный полет. Беседы и эссе (страница 45)
— Твоя творческая натура пробивалась наружу всё время.
— Наверное. Вообще маме я на самом деле очень благодарна. Если бы она хоть раз в жизни сказала мне, что я должна стать актрисой, я никогда бы не стала актрисой. Если бы меня к чему-то принуждали — например, «поезжай в Москву», — я бы ни за что не поехала в Москву. Я поступала наперекор. А однажды — кажется, классе в пятом — я получила тройку, что было вообще редкостью. Так вот мама мне сказала: «Знаешь, давай так: вот тебе дневник, вот моя подпись. Расписывайся сама в своем дневнике, ты ответственный человек — как чувствуешь, так и учись». Сначала было как-то странно, непонятно очень, я не знала, как реагировать на это, а сейчас понимаю, какая моя мама умница. Я поняла тогда, что такое ответственность за свои поступки.
— В твоих отношениях с детьми действует та же схема?
— Нет-нет, каждый раз я думаю, что так не смогу. Вот взять и переложить ответственность на ребенка. Во-первых, страшно, во-вторых, я такой человек… иногда сама себя бешу… мне надо всё проконтролировать. Всё, всех. Это не только дома касается, это касается и работы, театров, которых на сегодняшний день в моей жизни три: в первую очередь, конечно, Театр наций, а еще Театр на Малой Бронной и Центр Мейерхольда. Мне обязательно нужно проверить все пиар-службы, как они работают, правильно ли они работают. (Смеется.) Правильно ли билеты продаются? Доносят ли до людей информацию, что это особенный спектакль? С другой стороны, конечно, иногда меня это саму просто задалбливает, думаю: ну зачем ты всё контролируешь, есть масса людей, которые это прекрасно сделают и без тебя.
— Ты просто очень обязательный человек, Юля.
— Меня иногда спрашивают, хотела бы я чему-то еще научиться. Как только я начинаю это озвучивать, у меня разрывается мозг, потому что на самом деле я очень многому хотела бы научиться.
— Например?
— Я бы ужасно хотела научиться играть на фортепиано, выучить в совершенстве английский язык, я хотела бы наконец начать хорошо водить машину, хотела бы ходить на танцы, позаниматься у балетного станка… Я бы ужасно хотела пройти какой-нибудь курс искусствоведения, например в Лондоне. Я, безусловно, не так мало знаю, но у меня всё равно есть ощущение какого-то пробела, я очень часто встречаю людей, которые умнее меня, начитаннее, образованнее.
— Ты же еще прекрасно поешь. Не хотела бы в мюзикле поучаствовать?
— Меня часто приглашают. В «Стейдж Энтертейнмент» ко мне очень нежно относятся, на все спектакли приглашают. Но мне кажется, что это не совсем мое. Во-первых, я узнала, что там нельзя один и тот же спектакль сыграть два раза по-разному, есть схема, которую нужно повторять. А во-вторых, ты играешь там блоками, то есть, например, семь спектаклей подряд. Я просто не выдержу, я же если что-то делаю, то выкладываюсь по максимуму.
— А бывают соблазны, выгодные предложения, от которых просто невозможно отказаться?
— Соблазны, конечно, бывают. И в кино, и в театре, — когда ты понимаешь, что на следующее утро после того, как вывесят все эти баннеры, ты наконец-то станешь знаменитой. Но почему-то в ту секунду, когда я это осознаю, я всегда делаю шаг назад. Я как-то этого побаиваюсь, что ли.
— Побаиваешься чего?
— Какого-то быстрого успеха, быстрой славы, быстрой популярности.
— Так у тебя же всё это и так есть.
— Да нет. Твоя соседка, когда я шла к тебе домой, спросила: «А вы домработница, да?» (Смеется.) Значит, нет у меня этой славы, чему я ужасно рада.
— Надеюсь, слова соседки тебя не сильно обидели?
— Нет, конечно. Я вообще безумно рада, что могу, например, ездить в метро. Дима Билан уже не может, а я могу. Важно, что в реальной жизни можно просто существовать как обычный человек.
— К тебе всё равно интерес повышенный. Вот ты появляешься с дочками где-то. Хочешь не хочешь, а тебя будут фотографировать. И дочери видят эту жизнь, они уже ее часть. Они же понимают, что это не просто так?
— Конечно. Каждая из них по-разному для себя это формулирует. Младшей радостно, она всё время говорит: «Мама моя — солдатка. С ней не страшно». Понимаешь, вышел фильм «Битва за Севастополь», и теперь ей с мамой не страшно: если, не дай бог, какая-то ситуация, мама ее обязательно разрулит. Старшая, конечно же, больше понимает. Она сама уже снялась в кино: у Серёжи Мокрицкого в «Черновике» маленькую роль сыграла. Я даже не поехала на площадку, мне было очень страшно. Она с бабушкой поехала. Знаешь, мне радостно оттого, что дочери не воспринимают происходящее в моей профессии как что-то такое легкое, блестящее, светящееся. Аня приехала на съемочную площадку, замерзла как собака, но ни разу ни у кого не попросила чаю. Мама мне пишет эсэмэску: «Аня просто синяя стоит». Но она даже не пожаловалась.
— Вся в маму Юлю!
— Да. Мне бы ужасно не хотелось, чтобы дочки выросли капризными, — не люблю я капризных людей. Вот и всё.
— Ты всегда оберегала и оберегаешь свою личную жизнь, а недавно в интервью назвала имя отца своих детей — это Алексей Учитель. Какая у тебя была мотивация?
— Послушай, я никогда в жизни никого не скрывала, я просто не разговариваю про личную жизнь. Синдеева Наталья спросила меня про Лёшу, и я ей ответила. В связи с выходом фильма «Матильда», в связи с этой непростой ситуацией мне не хотелось создавать еще одну неприятную для человека сплетню.
— У вас с Алексеем достаточно большая разница в возрасте — тридцать три года. Я так понимаю, для тебя это не имеет значения.
— Абсолютно. Да вообще ничего не имеет значения. Ни возраст, ни профессия — в глобальном смысле. Имеет значение только какая-то общая волна. Я православный человек, но к этому отношусь с буддистской точки зрения, понимаешь? Люди встречаются, люди расстаются.
— «Общая волна» — очень точное определение прочности отношений. Скажи, а какие у Алексея отношения с дочками?
— Они хорошо дружат, и это важно. Знаешь, я не сумела выстроить позицию мамы, ну типа: так, всё, слушаем мать! Мне как-то всегда так жалко на них наезжать. Я даже могу покричать, но этот крик обычно заканчивается смехом моих детей. В результате в какой-то момент я тоже начинаю смеяться. Мы с дочками именно дружим, мы с ними пытаемся договариваться. Я много внимания уделяю детям. Даже иногда себя так по рукам немножечко бью, — думаю, не слишком ли его много? У детей должна быть зона такого легкого одиночества. Оно полезно. В это время можно мечтать, размышлять, думать. У современных детей этого очень мало. Мы волнуемся за них и хотим подстелить везде коврики. Тем более я еще такая мамаша: разрешаю детям дожидаться, пока вернусь домой после спектакля. Я прибегаю, нацеловываю их до двенадцати ночи. Потом думаю: всё я делаю неправильно. Наутро, конечно, дочери еле встают. Но тем не менее, я всё это очень люблю. У меня в детстве такого не было. Мама меня безмерно любила, но вот обнимашки-целовашки… Как-то просто не было принято.
— Ты играешь в нескольких театрах. Не хотелось бы куда-то в штат устроиться?
— Ни за что на свете! Это не мое совсем. Самое ужасное, что со мной может быть, — это когда стесняют мою свободу, когда, например, съемочный график выстраивают и не хотят говорить, когда у тебя выходные, то есть просто забирают целый месяц. У меня прям чесотка начинается. (Улыбается.)
— Слушай, ты же недавно стала заслуженной артисткой. Поздравляю!
— Нет, это вранье! Мне кажется, что просто мои поклонники психанули — подумали, почему мне не дают этого звания, взяли и сделали меня заслуженной в «Википедии». Но у меня нет этого звания. (Так совпало, что вскоре после нашего интервью Юля Пересильд получила звание заслуженной артистки России. —
Я вспоминаю себя в школьные годы. Приезд в Псков каждого артиста — это был космос. Когда-то к нам в филармонию приезжала Наталья Варлей, мы пришли на спектакль, забежали за кулисы, а у нас ничего не было с собой, цветы только, мы ей их вручили, пообнимались, пофотографировались, а когда вышли, я вдруг говорю подруге: «Ира, мы обязательно должны ей что-то подарить!» И мы все деньги из карманов достали, побежали в магазин «Гончар», где продаются всякие горшки, керамика. (Смеется.) Мы бежим, а магазин уже закрывается, кричим буквально в закрытую дверь: «Нам надо купить, нам надо для Натальи Варлей! Вот деньги, на что хватит?» Там какая-то керамическая утка — то ли тарелка, то ли салатница большая такая была. И с этой уткой мы бегом обратно в филармонию, к служебному входу. Прибежали, отдали ей эту утку. (Смеется.) Я была счастлива. И вот мне сейчас девчонки то картину подарят, то носки вязаные. Я ничего никогда не выбрасываю, ничего не раздаю, я обязательно всё оставляю себе.