Вадим Штейнбрехт – Шестое число. Стихи (страница 14)

– О чём базар, чуваки? — стекляшками сверкнувшие очки. Качнувшись, очкастый на пол сел. Как на вокзале началось перемещенье тел. – Ноги убери! – Не очень ласково, но в меру вежливо. Мадам грудастая вынесла себя бережно. Хозяин не был пьян. Его давно мутило от вони сигарет, нагретых тел и пива. На полированном столе — мокрые кольца от стопок и рюмок. На мокром столе… А в черепе ныло. В черепе ныло: «Скоро тридцать, а ничего нет…» Какое-то мясо с окурками стыло. И ёлка – три палки – молчала стыдливо. Внезапно, казалось, всё это уплыло, как будто снег плотный растаял в руке… Но как её звали? Не помню. Не помню… Она по нежнейшему снегу бежала и громко смеялась. И улыбались снежинки, когда она к ним прикасалась, и таяли молча на тёплой руке. А после смотрела на снег вертикальный. И волосы снег целовал осторожно. А больше не помню. А дальше — не помню… Ни где это было, ни как это было. Луна апельсином в пространстве кружила, как память блуждала в сплошной пелене. Но если я вспомню, забывший навечно, то стану ли снова таким же счастливым? Когда это было? Когда это было… Давно это было… Какое-то мясо с окурками стыло. И ёлка – три палки – молчала стыдливо… И только снег плотный тает в руке!

Сто пятая зима

Я – мост, стоящий над оврагом. Не «мостодонт», не суперэстакада. Не акведук горбатых глиафов. Не динозавровый остов железных рам. Я – много лет стоящий там, где в глубине оврага рогоз распутывает локон упрямо убегающей воды, где воробьи во мне приют находят, и в моросящий дождь им сухо и тепло. Вот только спину ломит к непогоде, и трескается правое бревно. Что взять с него? Иной породы! Не лиственница – мягкая сосна. И у перил суставы сводит,