Вадим Шарапов – Командир особого взвода (страница 40)

Перед ними стояло разбуженное кладбище. Но здесь больше не было когда-то похороненных бюргеров, солидных банкиров, отцов семейств. Не было героев войн и уважаемых бургомистров. На краю круга, подступая все ближе, шевелилась жуткая масса исковерканных заклятьем останков, не имеющая никакого подобия людей. Издавая тягучий стон и скрежет, эта масса придвигалась все ближе.

И вдруг – как по команде, неупокоенные остановились. Потом двинулись в обратную сторону. Расширяя круг, отходя дальше от замершей группы. Нефедов все понял и похолодел. Пузырь, который теперь уже не сдерживала руновязь, вот-вот должен был лопнуть, открывая тварям доступ в мир живых. Они чувствовали это и шли на зов, которому не могли противиться.

Степан провел пальцами по ремню, но там болтались лишь пустые ножны. Тогда старшина выхватил у Ласса костяной нож и упал на колени. Понимая его без слов, оба альва согнулись над ним, изо всей силы, до хруста давя на плечи невероятно тяжелыми для изящных тел руками. Нефедов вспорол ножом рукав комбинезона и вытянул вперед руку. А потом изо всей силы полоснул по ней узким белым лезвием, проводя черту от плеча к запястью, погружая клинок почти наполовину. Кровь хлестнула струей.

– Карта Ноль! – закричал Нефедов, срывая голос.

Мир остановился.

Перед глазами у старшины висели шарики крови – неподвижные, словно все происходило во сне. Он поднялся на ноги, освободился от хватки альвов, так и замерших в неестественных позах. Ярко-алый бурун крови так и остался висеть в воздухе, постепенно поднимаясь вверх, рассеиваясь в воздухе на мириады кровяных крошечных иголок. Заполняя небо, кровь нависла над погостом. Сейчас где-то там, снаружи, за границами пузыря, жители целого города и все солдаты валились с ног, как сбитые кегли, теряя сознание от мгновенной слабости. Отдавая, сами не зная того, часть жизненной силы. Карта Ноль, последний козырь, крайнее средство.

– Карта Ноль, – без всякой интонации повторил Нефедов. Откинулся назад и стал падать – медленно, будто сквозь резину. Прикрывая глаза, он еще успел увидеть, как стремительно светлеет небо и багровая, висящая в воздухе кровавая взвесь рушится вниз, иглами сокрушая все, что не было живым.

– Нет, рыбалка тут все-таки так себе, – полковник Иванцов поморщился, выбрасывая на берег очередного карася-недоростка. – Никакого удовольствия!

Степан Нефедов, который помешивал варево в котелке над костром, зачерпнул оттуда деревянной ложкой, подул, попробовал. Причмокнул губами.

– Не скажите, товарищ полковник. Уха что надо.

– Сиди уж. Знаток! – отмахнулся Иванцов, выбираясь на берег. – Есть можно хоть?

С этим вопросом он зачем-то обратился к Лассу, который неподвижно стоял на берегу. Альв озадаченно посмотрел на него, перевел взгляд на котелок и обратно.

– Ну ладно, ладно. Вы такого не едите, – проворчал полковник. Подвинулся поближе, сам попробовал уху на вкус.

– М-да. А ведь точно, есть можно…

Старшина пружинисто поднялся на ноги, поморщился, скрипнул зубами. Иванцов сурово покосился на него.

– Чего скачешь козлом? Герой… Сядь, я сказал. Как руки себе пластать, так это его приглашать не надо. А как ухи поесть по-человечески, так он торопится.

– Ангелу хочу проведать в госпитале, – отозвался Степан.

– Проведать… А ты не торопись! Я ведь, между прочим, тоже не деревянный по пояс. В порядке твоя Ангела, спать до вечера будет. Вечером проведаешь, никуда не сбежит.

Иванцов помолчал, потом признался все так же ворчливо, точно его уличили в чем-то непотребном или стыдном:

– Я ведь, слышишь, Степан, думаю ее забрать к себе. В Москву отправлю, к жене. И той веселее будет, врачи рекомендовали ей прогулки, а в одиночку гулять не здорово…

– Это хорошо, – кивнул головой Нефедов.

– Сам знаю, что неплохо. Ты мне лучше вот что скажи… Как она так смогла, а? Ведь был же этот самый альвский яд…

– Не знаю я, товарищ полковник, – через силу признался Нефедов. – Всю голову себе сломал. И Ласс с Тэссером не знают, я спрашивал.

– М-да. Мистика какая-то. Ведь если бы не она, то… – полковник, не договорив, махнул рукой.

– Я за ней присмотрю, – сказал старшина. – Пока могу.

– Присмотрит он… За тобой, похоже, тоже в оба глаза нужен присмотр.

Молчали долго, хлебали уху. Потом Иванцов отвалился от костра и поглядел на небо.

– Ясно завтра будет.

Подумал и покачал головой.

– А рыбалка тут все-таки с нашей не сравнится. Вот, помню, под Курском…

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Ангела Викторовна, – декан исторического факультета недовольно откашлялся, – я все же хотел бы, чтобы вы знали… Ваши действия я расцениваю как самоуправство. Учебный план…

– …которого мои лекции совершенно не касаются и которому никак не мешают, – невинно заметила Ангела Румкорф.

– Кхм… Да, не затрагивают. Но тема, поднятая вами – я уже не говорю о том, что она базируется на сомнительных источниках, не поддающихся проверке. Я говорю, в первую очередь, о том, что…

– Нет уж, погодите, – глаза Румкорф опасно сузились, и декан внезапно почувствовал, что у него на лбу проступила испарина, – давайте-ка с этого места поподробнее. «Не поддающихся проверке»? Вот что, Гордеев. Мы сейчас в этом кабинете одни, и я тебе так скажу с глазу на глаз, не разрушая твой драгоценный авторитет перед подчиненными. Ты не рановато в цари подался, дорогой мой Юрик? Забыл, как сидел здесь же, только по другую сторону стола, и слезы лил, умоляя тебя не отчислять за твои подвиги в общежитии?

– Ангела… – попытался сорвавшимся голосом что-то пробормотать декан Гордеев, но поперхнулся словами под яростным ледяным взглядом.

– Что «Ангела»? Тогда я тебе поверила и использовала свою власть, чтобы вытащить тебя из той каши, которую ты сам себе заварил. Теперь декан ты. Поднялся неплохо так, и даже, в общем, по заслугам – парень ты толковый и ученый временами тоже с головой. Не заставляй меня пожалеть о твоем спасении, Юра. Не надо. Ты знаешь, – тут Румкорф встала, не опираясь на трость, и нависла над съежившимся Гордеевым, как валькирия, – я в гробу видела все эти подковерные игры и грызню за власть. Наплевать мне, кто с кем спит, и кому подмахивают кафедральные девицы. Но если ты мне сейчас вздумаешь мешать, Гордеев…

Она снова села и совершенно спокойным, будничным тоном закончила:

– Я все твое уютное гнездышко разнесу на кусочки. И когда это цунами из дерьма утихнет, то ты, неожиданно для себя, окажешься директором какого-нибудь филиала в Усть-Зажопинске. С кучей научных публикаций, куда уж без этого.

– Зачем вы так? – устало сказал декан. – Я все помню, Ангела Викторовна. И я не козел какой-то, что бы вы там себе ни думали. Просто поймите – на меня давят…

– Не задавят. Обещаю, Юра, – жестко сказала Румкорф, – давить вообще больше не будут. Уж поверь. А теперь извини, у меня лекция. И никто мне не помешает в эти светлые головы вложить еще немного правды…

Обещание

Письмо жгло карман, лежало напротив сердца каменным грузом. Андрей машинально сунул руку под телогрейку, коснулся застегнутого клапана гимнастерки. Вздрогнул, как будто от удара электрическим током.

Как же быть? Люба…

Он поудобнее примостил ремень «папаши»[14] на плече, привычно осмотрел себя спереди – не грязный ли? Все утро пришлось таскать патронные цинки, они хоть и запаяны наглухо, а руки все равно пачкают – до черноты. К начальству грязным лучше не подходить. Но вроде порядок, ненужных следов нет. Штопаный-перештопаный вид – так на то она и телогрейка, много всего пережила, от «колючки» до пары осколков вскользь.

Ладно. Хватит топтаться на месте. Чему быть – того не миновать.

Рядовой Андрей Торопов, хрустя по свежевыпавшему снегу, подошел к лесной опушке. Взводный, лейтенант Мережа, как раз был здесь, торопливо осматривал старые, заплывшие стрелковые ячейки, укрытые сухостоем.

– Это ж когда их тут нарыли-то? – пробормотал он и резко обернулся, заметив Торопова, кинул руку на кобуру. Нахмурился, отчего его худое лицо с хрящеватым острым носом, собралось сеткой морщин.

– Торопов? Ты чего тут? Кто приказал? Почему не на разгрузке?

– Закончили уже, товарищ лейтенант, – доложил Андрей, вытянувшись перед взводным. – Все перетаскали.

– А-а, – Мережа распустил морщины, вздохнул и сдвинул шапку на затылок. – Ясно.

– Разрешите обратиться по личному вопросу, товарищ лейтенант, – хрипло сказал Андрей.

– По личному? – усмехнулся Мережа. – Так ты ж вроде и так уже обратился… Ну давай, что там у тебя.

– Вот… – рядовой протянул лейтенанту захватанный пальцами бумажный треугольник. – От жены…

Мережа развернул бумажный лист, вчитался. Сдвинул густые черные брови, пробираясь через частокол кривых букв, второпях натыканных на бумаге – с кляксами и густыми помарками. Следя за его беззвучно шевелящимися губами, Андрей представил, как письмо писала какая-то медсестра. Торопливо, под сбивчивую диктовку Любы, морщась от пляшущего огонька керосинки. Или наоборот – у окна, при ярком дневном свете. Но все равно торопливо, потому что вот уже виднеются в воротах эвакогоспиталя грузовики, полные «ранбольных», и надо бежать, потому что врач в приемной будет ругаться, а на матюги он зол…

Люба, Люба… Как же так?

Лейтенант закончил читать и неторопливо, размеренными движениями сложил треугольник обратно. Протянул его Торопову. Молча сунул руку в карман шинели. Достал пачку трофейных «мокрых»[15], щелкнул зажигалкой. Глазами показал Андрею на пачку. Тот помотал головой.