Вадим Ревин – Сиромаха (страница 5)

Услышав про щипцы, мурашки побежали у меня по спине. Пытать будут, неужто? Лучше уж сразу смерть. А как же тогда мои супруга Татьяна с доченькой Марусей?

— Так на какой мове размовляешь? Не москаль ли? — продолжал допытывать Атаман.

— По- своему, как бабуля учила, — не найдя что сказать, выдавил я из себя.

— А бабка твоя откель?

— Казачка она была.

У Атамана округлились глаза, Фесько закашлялся от неожиданности.

— Казачка-а-а! — протянул недоверчиво Атаман. — А какого куреня казаки в твоем роду.

Вот так вопросик. Выкручивайся. Никита Трофимович, иначе, как сказали, кирдык тебе. Эх, была не была. Вспомнилось, как еще прабабушка рассказывала, что род казачий ее с хутора Заячьего, что под Черниговым, идет.

— Хутора Заячьего, казачий род Ревы.

— Заячий? — переспросил Атаман, переглянувшись с Фесько. Тот пожал плечами и слегка кивнул головой. — Слыхал я о хуторе этом. Под Черниговым он. А Рева и у нас имеется, в моем курене, но в другой сотне. Не родственник?

Я пожал плечами:

— Все может быть.

— Может быть, а может и не быть, — пространно заметил Фесько.

— Ладно, поглядим какой ты Рева или как там тебя, — подытожил Атаман

— Сиромаха, — внезапно добавил Фесько.

— Чего? — не понял Атаман.

— Сиромахой мы его с казаками прозвали, — усмехнулся Фесько. — Нашли в одних портках, как та голытьба.

— А-а-а, — согласился Атаман. — Ясно. Ну пусть будет Сиромаха. Сам не против?

Я кивнул, мол, все равно, главное жив остался.

— На том и порешим, — произнес Атаман и обращаясь ко мне, добавил. — В Бога веруешь?

— Верую, — четко ответил я.

— А ну перекрестись!

Я начал было складывать пальцы в троеперстие, но тут меня словно током прожгло. Время то какое! Какие три перста. Сообразил я вовремя. Сложив пальцы как полагается, я осенил себя двуперстным знамением и поклонился иконе, на которой просматривался Лик Иисуса Христа.

— Ступай в сотню Фесько под начало, — распорядился Атаман. — С Богом.

Я развернулся и открыл входную дверь. Тут до моего слуха донеслось негромкое:

— Покумекайте с казаками о нем, что да как. И присмотри за ним. Мало ли что.

Что ж, Никита Трофимович, ты теперь без пяти минут запорожский казак. Возвратился, так сказать, к своим корням. Только путь этого возврата уж очень тернистый оказался.

— Принимайте новенького, — громко сказал Фесько, когда мы дошли до небольшой хаты, у которой, кроме знакомых мне уже казаков, сидело еще с десяток других. — Велено поставить на довольствие в мою сотню.

— Это блаженного-то?

— Цыц!

— Здоровэнькы булы, — произнес я, заученную фразу и натянуто улыбнулся, переминаясь с ноги на ногу. Признаться, ступни жгло, наколол пока шли. Посмотрел. Странно, хоть и выглядит кожа грубой, а в сознание другой импульс поступает.

— И тебе того же, — вяло ответили несколько голосов, особо не отрываясь от своих дел.

— Что ж, побачим, шо ты за казак, — произнес Фесько, гладя прокуренные усы.

— А как кличут то тебя, хлопец? — спросил незнакомый мне казак

— Звать его будем… — хотел ответить Фесько, но я перебил его и сказал громко. — Сиромаха.

В моем голосе прозвучали нотки гордости. «Да, Сиромаха», — повторил это я уже для себя, мысленно.

— Хорошо! — послышались голоса. — Эх, голытьба блаженная.

«Это не про меня», — пронеслось у меня в голове. — «Я же не такой!»

Глава 4

С этого дня началась моя новая жизнь.

С чистого листа: в другом времени, в другом месте, да еще и в совершенно другом теле.

Мое новое имя, точнее сказать, прозвище — Сиромаха — закрепилось за мной надежно. Честно сказать, по началу оно мне совершенно не понравилось. «Что еще за серый Маха? Неавторитетно. Нет жизни. Физика Маха знаю: принципы, конус, число. Про серого Маха никогда не слышал.» Но деваться некуда, и спустя какое-то время, я свыкся с ним и уже охотно, как будто меня, так и звали с рождения, отзывался на Сиромаху. Даже морщиться перестал.

Жизнь в Сечи имела свой ритм, свою специфику. Все было подчинено строгому военному распорядку. Казалось, что даже собаки имели склонность к военным хитростям, которые мне, как и нескольким другим новобранцам, также определенным в сотню Фесько, приходилось познавать день ото дня. Казарм, которые я ожидал увидеть, здесь не было. Вместо них казаки строили хаты, в которых определялись по нескольку человек. От этих хат вели неширокие дорожки, сходящиеся в едином центре — майдане или площади. Здесь было обустроено что-то вроде помоста. Когда проходили общие сборы, то на этой импровизированной сцене располагалось все воинское начальство: Атаманы куреней, главный Атаман, писарь и непременно священник — не высокого роста, рыжеватый старик. Бодрый на вид. Потому что стариком его можно было назвать лишь условно. Не смотря на свой рост, поп был коренастого телосложения и время от времени любил участвовать в потасовках, которые устраивали сами казаки. От скуки. И без особого повода. Участвовал этот служитель веры в драках довольно успешно, давая тумаков казакам от души, приговаривая, когда очередной раз его кулачище задевал того или иного соперника:

— Вот тебе и раз! Вот тебе и два! Вот тебе и три! Бог любит троицу. А значит теперь я тебе грех отпустил. Не греши боле, бестолочь.

Куренного Атамана Якова Колбасенко, я видел редко. Но вот с Фесько, своим сотенным, встречался каждый день, а то и по несколько раз на день. Он строго следил за подготовкой новичков, в число которых входил и я. И, кажется, специально мне удваивал нагрузку, придумывая всякие каверзны и хитрости.

Я стал понемногу понимать речь казаков и сам говорить также, как говорят они. Все же, видимо, генная память существует — особых затруднений не было. А, может, у меня просто способность осталась к языкам. Все-таки за плечами «вышка» и, как папа говорил про остальные мои дипломы, три коридора. Поучиться в жизни пришлось не мало. Поэтому, как — то само собой получилось, блаженным меня больше не называли, и больше подтрунивали над возрастом, как над парубком старшие и более опытные товарищи.

Помимо физических упражнений, включавших в себя гимнастику, лазание через различные препятствия, перенос тяжестей и борьбе, нас обучали владению всеми видами оружия. От боевых длинных кнутов-батюгов до всевозможного холодного и огнестрельного оружия. Саблей, точнее шашкой, в которой было существенное отличие, я научился владеть быстрее всех своих сотоварищей, а стрелять я умел и раньше и довольно неплохо. Служба в армии в качестве офицера, принесла свои плоды — «калаш» и «макар» были моими любимыми спутниками на каждом занятии на стрельбище.

Пролетела неделя или дней десять, как я попал в Запорожскую Сечь. Все шло своим чередом, и я уже почти привык к новому ритму моей-чужой жизни, пока не наступил тот самый день. Я бы назвал ее точкой невозврата.

В тот день, как обычно, после утренней силовой гимнастики наш отряд новобранцев отдыхал. Предстояла еще огневая подготовка и рубка шашкой. В предвкушении этого занятия, я с одним из моих новых товарищей, втыкали в землю высохшие стебли камыша. Они как нельзя лучше подходили для рубки шашкой. Если удар выверенный, с замахом и оттяжкой, то срез получается ровный и срезанная половина стебля не отлетает в сторону, а падает почти вертикально к половине, торчащей из земли.

— Вот подрастем и окрепнем и саблями махать станем! А то и ятаганами! — шептал мой товарищ, увлеченный занятием. Пот уже градом катился с его лица. И падал на землю при каждом наклоне. Я неопределенно хмыкнул, но ничего говорить не стал: что-то я в будущем ятаганов не помнил, а вот шашки верой и правдой послужили не в одной войне.

— Сиромаха, — послышался громкий окрик. Я обернулся. Фесько стоял невдалеке и махал мне рукой — Ходи до мене, хлопец. Да шустрее! А то, как в штаны наложил.

Признаться, не привык я еще к шароварам. Слишком большие! Путался иногда. Чем, конечно, незамедлительно, пользовались окружающие — отпуская подобные шуточки.

Я неохотно отбросил в сторону стебли камыша и торопливо зашагал к своему сотенному. Зачем это я ему понадобился? Сразу же мысленно возник вопрос. Вроде бы было решено тогда еще, у костра, когда после разговора с куренным Атаманом, Фесько представлял меня казакам своей сотни. Наставниками мне были выделены два опытных казака Химко и Жадан, которые напрямую докладывали о моих успехах или, по большей части промахах, напрямую Фесько. А как там дальше было, говорил ли Фесько куренному обо мне или нет, я мог лишь догадываться. Но чтобы сотник напрямую звал меня к себе. Есть над чем задуматься! Вряд ли сулило мне это чем-то хорошим. Но выбора не было. Положение усугублялось тем, что из семи новобранцев, попавших, как и я в сотню Фесько, лишь меня позвал сотенный. Тут уж гадай-не гадай, а дело пахнет кислым. Негативные мысли одолевали, давили изнутри моей черепной коробки, готовые вырваться наружу.

Мне довелось уже раз увидеть, как наказывают провинившихся казаков, особенно тех, кто нерадив в постижении воинской науки. Не далее, чем позавчера, выгнали двоих на майдан, скрутили руки за спиной и прилюдно, стянув с них исподнее вместе с шароварами, отходили обоих по мягким местами батюгами. Да так, что кожа лоскутами сползала с тех мест, на которых они сидят. Только вряд ли у них выйдет посидеть на этих самых местах ближайшее время. Мало того, эти двое, морщась от боли, натянули шаровары и поклонившись на четыре стороны, стоявшим вокруг казакам, в один голос завопили: