Вадим Ревин – Сиромаха (страница 39)

— Возьми мой! — с готовностью воскликнул Мустафа, протягивая свой мушкет.

— Нет, — коротко ответил я, вяло отмахиваясь.

— Эй, зачем так говоришь?! Зачем отказываешься?! Обидеть хочешь?! Хороший же мушкет! Омар мне, как брат!

— Но я-то нет, — вяло сказал я, принимая новый мушкет из рук инструктора. Процедура зарядки повторилась. Теперь я делал все медленнее, как раньше, как показывал и учил Омар. Мне не давала покоя мысль: «Неужели ошибся в дозировке пороха? Но, нет! Как такое возможно?! Заряжал сотню раз. Что-то было нечисто с мушкетом. Точно дело рук Мустафы. Никак старый не успокоится, пока меня окончательно не изведет. Надо что-то делать. Потерял бдительность и сразу результат».

Я прицелился. Мушкет слегка подрагивал. Руки еще не успокоились. Но надо стрелять. Фитиль мне поджег сам инструктор. Прогремел выстрел, и я четко поразил манекен мишени в голову, каска снова слетела, как тогда, когда меня везли в Порту. Омар удовлетворенно кивнул и прошагал к своему месту.

Мы стреляли всю ночь. И при трех факелах. И при одном. Больше отрабатывая приемы зарядки в темное время, на скорость. Эта ночь стала ночью позора для других, но не для меня. Единственная загвоздка — мне плохо дался пистоль. Громоздкий. Я все не мог к нему привыкнуть, но думаю, что потренировавшись подольше, я бы и с ним показал неплохие результаты. Эту ошибку мне списали на мой возраст. Уставшие воины медленно собирались, складывая оружие в козлы. Я же выносил из этой ночи очередной урок: пусть мир изменится до неузнаваемости, но память сохранится навечно. Надо помнить всегда и везде: даже самое совершенное оружие становится бесполезным, стоит лишь одному человеку пожелать тебе зла… Я намеренно избегал случайного столкновения с Мустафой, боясь не сдержаться. Отпросившись в казармы у Омара, я решил пройтись, чтобы проветрить голову от скопившихся мрачных мыслей.

Начинало светать и на узких улочках гарнизона, стали появляться первые торговцы и редкие прохожие. Как обычно, наблюдая за всеми и подмечая детали, я старался наоборот казаться незаметным, держась в тени домов. Настроение было скверным, не смотря на результаты стрельбы, и я, таким способом пытался отвлечься.

Внимание мое привлек юный янычар, уверенно шагавший между торговцами. Он купил несколько теплых лепешек и гроздь изюма и довольный собой, с удовольствием уплетал легкий завтрак, наслаждаясь жизнью. Я невольно позавидовал ему. Меня привлекла его безмятежность, и я сменил свой маршрут. Нарочно свернул мимо дороги к казармам, шагая за молодым янычаром. Две особенности меня поразили в этом юноше. Во-первых, белоснежная кожа, которая резко контрастировала с темно-красным кафтаном, украшенным золотыми нитями и арабесками. Под палящим солнцем все мы были черны от загара, и белая кожа сразу бросилась в глаза. Во-вторых, за широким поясом торчал кинжал, рукоять которого сверкала драгоценными камнями, словно россыпь звезд на темном южном небосводе. Это тоже было необычно. Я уже начинал понимать цену камням и таких, не было даже на рукоятке кинжала у Омара. А он, как никак, баш-эске, хоть и младший офицер, но для нас непоколебимый авторитет.

Весь этот внешний лоск внезапно дал трещину. Что-то было в походке этого красавца-янычара не совсем обычным. Мягкие, почти кошачьи движения и … легкое, едва уловимое виляние тем, на чем обычно сидят.

— Да нет! — попытался я мысленно развеять свои сомнения. — Не может такого быть! Да и нужно меньше пялиться на этого красавчика — не дай Бог кто заметит, так ославят на весь гарнизон, не отмоешься. А в воинском коллективе, тем более таком большом, на язык остры и на словесную расправу скоры.

Мы уже шагали по безлюдной улице. Движение у воина было случайным и нелепым одновременно. Так обычно бывает, когда человек о чем-то задумался — нога зацепилась за камень, скрытый пылью улицы, и юноша вдруг резко споткнулся, и пролетев с метр, вытянулся в полный рост. Я как завороженный смотрел на полет лепешек и, как они катятся по камням мостовой. И скорее инстинктивно бросился на помощь, решив помочь. На половине пути я замер, как вкопанный.

Шлем у воина соскользнул с головы, громко ударившись рядом с его головой. Что?! Я чуть не поперхнулся собственной слюной и с трудом сдержал кашель. Густые каштановые волосы вырвались из тугого узла, стремительно распускаясь по спине юноши. Мгновенно этот каскад заполнил все пространство вокруг живым потоком волн, переливающихся оттенком золота и янтаря. У меня зарябило в глазах. Экое великолепие! Это было самое прекрасное, что мне приходилось видеть за последнее время! Каждый локон казался похожим на язык яркого пламени, словно был самостоятельным существом, полыхающим жизнью и энергией.

Это зрелище заставило меня замереть на месте. Я охнул, пораженный красотой и неожиданностью происходящего. Все же моя интуиция меня не подвела. Перед моими очами предстал не воин-янычар, а девушка! Она была прекрасна, именно такими, видимо, представали амазонки перед путешественниками. Воительница (а назвать эту прекрасную девушку воином, не поворачивался язык) резко обернулась и нахмурив черные брови, поджала губы. Я не мог отвести взгляда от нее. Она вдруг напомнила мне мою первую любовь — преподавательницу биологии на первом курсе медицинской академии. Девушка поправила волосы, откинув их рукой на спину. Я невольно улыбнулся. Но дальше движения ее были столь стремительны, что я и опомниться не успел, как острый клинок кинжала уже щекотал мне горло.

— Ты ничего не видел, презренный раб! Или все же видел? — гневно спросила девушка, ловко крутя свободной рукой волосы в косу и моментально пряча их под шлем.

— Я не раб! Я свободный! И я ничего не видел, можешь не сомневаться! — выпалил я шепотом, больше пораженный не опасной близостью кинжала у горла (к этому я уже почти привык), а присутствием девушки у янычар, да еще такой красивой, с огненно-рыжими волосами и зеленого цвета глазами. Насколько я помнил янычары — это были такие аскеты, каких еще поискать, и не женились они никогда. Нахождение девушки в гарнизоне, да еще и в легкой броне янычара, было что-то из ряда вон выходящее. От девушки-воина веяло такой редкой силой и свободой духа, что я ни капли не сомневался, что сейчас ее клинок перережет мне горло. Я машинально втянул глубоко воздух и почувствовал аромат исходящий от этой рыжеволосой амазонки. Смесь восточных трав и ладана слегка волновал. Я попытался улыбнуться, что получилось, видимо криво.

Самообладание быстро возвращалась к ней. Теперь перед собой она видела не раба, а скромно одетого рекрута, свободного, хотя и не имеющего голоса, и никаких прав.

— Ты ведь знаешь, что я всегда смогу тебя найти и одним махом превратить тебя в евнуха, отрезав твое ничтожное мужское достоинство?

«Надеюсь я правильно понял, что она имела ввиду?» — мелькнуло у меня в голове. Хотя ее слова весьма доходчиво сопровождались движением кинжала у меня чуть ниже живота.

— Почему это оно ничтожное? — обиделся сразу я. В глазах девушки промелькнули бесовские искорки, я опомниться не успех, как она, глядя мне в глаза, медленно, но крепко ухватила меня пониже пояса. Сдавила так, что я снова охнул. И так же резко отпустила, как и взялась.

— Живи! — коротко сказала она. Моментально заправив свои роскошные волосы под шлем, она, быстро отвернувшись, зашагала по дороге, на ходу подбирая лепешки.

Я стоял пораженный произошедшим. Внизу живота неприятно распирало и давило. То же самое ощущение, когда в детстве мы с пацанами играли во дворе в футбол и один, намного старше меня, засветил мячом мне как раз в то же место.

Я присел, стало легче. Еще больше понурый, чем буквально полчаса назад, я вернулся в казарму. Сел на лавку, положив на стол свою саблю и кинжал. Омар еще не спал, читал свиток и коротко посмотрел на меня.

— Знатный синяк, — сказал он. — Еще бы немного и стал бы одноглазым волчонком.

— Угу, — угрюмо отозвался я. Тут же спохватился и спросил:

— Скажи, Омар, а могут ли в орте служить девушки?

— Чего? — переспросил баш-эске. На какие-то секунды повисла тишина, а потом он разразился смехом и долго не мог успокоиться. Я глубоко вздохнул и прилег на скамейку, закрывая глаза. Мне было не до смеха. Эта мимолетная встреча не была видением. Я не бредил в своих размышлениях. Эта рыжеволосая бестия, что накинулась на меня с кинжалом, словно пантера на кролика, существовала реально. Более чем! Я машинально коснулся шеи, потер рукой. Неприятно, когда тебе приставляют острый клинок к горлу. Все же это не был сон.

Они же были. Были! Я не мог ошибиться. Потому что одну видел точно. И такую, увидев раз, невозможно забыть! Тем более такой творческой натуре как я. Я не относил себя к писателям, но все же сформировать мысли и направить их в нужное русло, порой выходило не плохо. Стоп! О чем это я? Какой писатель?! Ты забыл, что ты уже не Никита Трофимович, имеющий семью, дом, любимое хобби. Ты — рекрут Курт, волчонок, которого еще недавно мог пнуть любой из здешних воинов. Да и нет у тебя ни семьи, ни дома, ничего нет. А может так случиться, что и не будет вовсе. С такими мрачными мыслями, я не заметил, как забылся в неглубоком сне.

Видно в то время, в которое я попал, совсем не любили спать. Нет, я, конечно, не настолько любил сон, чтобы нагло проспать, но, когда Омар меня растолкал, его воины уже радостно перекрикиваясь, готовились к чему-то важному: драили доспехи, проверяли оружие. В их движениях чувствовалась суета и безмятежная оживленность.