Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 34)
Ну, а если он возьмётся за дело так, как умеет, считает нужным. Всё изменится. Он сможет ускорить строительство электростанций. Не побоится технических нововведений. Вот тебе и революционер... Большевик. Прямо в духе некоторых германских соцдеков. Но электростанции останутся в России, — они будут нужны другой России, без капиталистов и царя.
Очень трудную задачу подсунула жизнь Красину. И снова он один. Не с кем посоветоваться. И необходимо быть осторожным. Грош цена его респектабельности. Он ошибся. Ведь в России с первых же шагов, с первых дней «человек без тени» заметил за собой тень. Она была неотступной. И в жару, и в холод. На службе и даже, как ему казалось, дома.
Леонид Борисович обрадовался этой тени. Департамент полиции не станет следить за людьми, которые ему безразличны. Следят за теми, кого боятся.
«Департамент полиции верит в меня», — с усмешкой отмечал Красин. Иногда его забавляла беспомощность шпиков. Они не поумнели за эти годы. И им ли тягаться с человеком, который не оставляет следов. Даже тени.
А годы делали своё дело. Теперь не только Красин, вся Россия знает о провокаторстве Гапона, шпионстве Азефа. Нашлись провокаторы и в рядах большевиков.
Красину приходилось заново переоценивать людей, с которыми когда-то шёл нога в ногу, приглядываться к новым людям. Он прислушивался к новым веяниям, новым призывам, которые шли от Ленина.
Красин вёл дела фирмы со знанием и размахом. Иначе работать Леонид Борисович не умел. Он не считал прибылей, это забота бухгалтера. Зато в Берлине прибыли подсчитывали с дотошной немецкой пунктуальностью. И были весьма довольны. Дивиденды резко подскочили и к концу годичного пребывания Красина на своём посту — утроились.
Директора потирали руки. Этот Красин — сущая находка. И ему, конечно, тесно в границах московского промышленного района. Он должен возглавить предприятия концерна во всей России.
У Леонида Борисовича выбора не было. К тому же новое назначение позволит ему проверить собственную готовность стать руководителем целой отрасли промышленности страны. И ещё: отныне Красин будет жить в Петербурге.
А в конце 1912 года это обстоятельство для Красина было немаловажным.
В России назревала новая революционная ситуация. Столыпинщина потерпела крах. Царизму не удалось создать крепкой опоры в деревне. По-прежнему сельский мироед — кулак, высасывающий все соки из односельчан, становился послушным миру, как только дело доходило до погрома помещичьих усадеб. Не такую опору мыслил создать в деревне палач Столыпин. Провалилась и политика переселения на необжитые земли Сибири и Дальнего Востока, по формуле: «Дальше едешь — тише будешь». Переселенцы возвращались вконец разорённые, до крайности озлобленные, готовые на всё.
А в городах пролетариат, оправившийся от кровавых погромов, численно возросший, вновь заявлял о своих правах, своей непокорённости. Заявлял стачками, забастовками, демонстрациями.
И головой всему был пролетарский Питер. Там вышла легальная рабочая газета. Там заседают в новой, IV Государственной думе рабочие депутаты — большевики.
Любовь Васильевна с детьми до поздней осени пробудет на даче. Оттуда они прямо поедут в столицу. Леониду Борисовичу нужно ещё завершить многие московские дела.
Пусто в огромной квартире. Леонид Борисович орудует на кухне. Почему-то захотелось рисовой каши.
Каша убежала. Красину надоело колдовать над плиткой. Лучше уж всухомятку. Несколько бутербродов с чаем.
В передней звонок. Электрический, собственноручно проведённый. Звонит тихо, полушёпотом. Леонид Борисович невольно настораживается. «Кого это нелёгкая в такой поздний час?..»
Рука тянется к выключателю. Но Красин не зажигает света. Хозяина в тёмном коридоре сразу не разглядишь, а пришелец окажется как на ладони, в ярком освещении лестничной площадки.
Французский замок открылся бесшумно. Красин отступил в темноту.
Дверь приотворилась и мгновенно захлопнулась. Красин ничего не может разглядеть. Леонид Борисович бросается к выключателю. Перед ним высокий, стройный человек. В котелке, с тросточкой. Стоячий крахмальный воротничок, бабочка.
Леонид Борисович с этим человеком незнаком.
— Не узнаёшь, дорогой? Ай, ай, зазнался, зазнался, директор! Ну, тогда принимай князя Цулукидзе. Не хочешь? Директору зазорно. А в Константинополе сам полицмейстер считал, что я будущий кавказский Шевкет-Паша!
— Камо! Семён!.. Призрак!.. Наваждение!..
Камо оглядывается. Никого. Он радостно хохочет, сжимает в объятиях Красина.
— Кацо, почему стареешь? Почему цвет лица какой-то жёлтый, как лимон? Нет, как айва!
Красин бесконечно рад и не скрывает этого. Только на секунду мелькнула и исчезла мысль — не проследили ли.
Леонид Борисович страшится не за себя. За Камо. Ведь он снова в бегах. Ушёл из окна уборной Михайловской больницы в Тифлисе. На верёвке спустился на берег Куры, а потом отсиживался не где-нибудь, а в подвале дома тифлисского полицмейстера! Только Камо может придумать такое. После побега шум стоял на всю Россию. Особенно, когда стало известно письмо Семёна тифлисскому прокурору: «...напрасны Ваши труды, напрасны Ваши поиски...»
Леонид Борисович хлопочет у стола. Закуска. Есть и вино, как жаль, что не получилась рисовая каша. Аллах её ведает, как она варится!..
— Ай, директор, совсем барином стал! Где твоя каша?
И прежде чем Красин опомнился, Камо выскочил на кухню, увидел кастрюлю с злополучной кашей. Долил её водой и... волчком закрутился на месте.
— Ты, наверное, разыскиваешь печку, Семён? Или, может быть, кашу лучше варить на костре? Развести? — Красин не мог отказать себе в удовольствии хоть немного отыграться за эту чёртову кашу.
— Слушай, директор, ты же варил кашу?
— Конечно, варил. Вот на этой печечке...
Камо недоверчиво посмотрел на какой-то ящик. В нём круглая дыра. Поперёк натянута длинная пружина.
— Издеваешься, да? Над князем издеваешься!..
Красин включил печку в электросеть. Засветилась «пружина».
— Скажи, пожалуйста... Нигде не видал такого чуда. Даже в Париже, у Ильича такой штуковины нет...
— Так ты из Парижа?
— Из Парижа, из Парижа, дорогой. Только после Парижа сидел в тюрьме, в Константинопольской, потом в Софии.
— Расскажи, как там Ильич?
Камо опустил голову и задумался.
— Как Ильич, спрашиваешь? Хорошо Ильич. А вот ты плохо. И не сердись, дорогой. Кто ты для меня, сам знаешь. Ильич тоже сердится. Это он дал мне твой адрес.
Красин был не рад, что начал этот разговор. Трудно объяснить Семёну, почему он, Никитич, отошёл от партийных дел и, этого не скроешь, разошёлся с Лениным.
Камо не стал продолжать. Он пришёл сюда не за тем. Он пришёл к Никитичу, которого знал, любил. Которому верил беспредельно.
За ужином много смеялись. Вспоминали, грустили. Красин понимал, что Тер-Петросянц хочет попросить у него совета, может быть помощи. Но Камо почему-то медлил, не говорил о цели своего визита.
— Ильич поручил мне снова заняться оружием и литературой. Через Грецию, Болгарию. И я привёз кое-что...
— Постой, постой, ты же говорил, что скитался по тюрьмам после выезда из Парижа.
— А, дорогой, это потом, когда второй раз искушал судьбу в Константинополе... Понимаешь, денег нет. Мало денег. Нет, нет, ты не думай, что я пришёл к тебе за «контрибуцией». За советом пришёл. Хочу «экс» сделать. Давай подумаем, как лучше. Когда мы вместе думали, всегда получалось.
Леонид Борисович ожидал всего чего угодно. Но этого...
Новый «экс»! С ума сошёл!
— Камо, а Ильич, а ЦК знают, что ты замышляешь?
Камо смутился. И Красин понял — конечно, не знают.
— Ты сумасшедший, если берёшься сейчас за экспроприации. Езжай-ка за границу и не лезь вновь под топор.
Камо молчал. Да и что возразишь. Уж если Никитич против, то, наверное, он ни у кого не найдёт ни сочувствия, ни поддержки.
Но почему. Почему? Партии так нужны деньги. Для всего нужны... Газету выпускать надо. Оружием запасаться. Как в 1905 году. Ведь сейчас, в 1912-м стачек столько же, сколько и в 1905-м и число их будет расти. Бастующим рабочим помогать надо? Надо!
— Деньги нужны, Никитич... Много нужно. Я же для партии...
Красин подошёл к письменному столу, отпер ящик, достал бумажник.
— Возьми, Семён, это всё, что у меня есть...
Камо сорвался со стула, обнял Леонида Борисовича, сжал, потом как-то обмяк, тихо отошёл.
— Если я возьму твои деньги, мне хватит их, чтобы совершить новую экспроприацию... На другое, на партию — не хватит. Но ты не хочешь, чтобы я делал «экс». Не возьму денег... Клади обратно.
Хитёр, ох, хитёр, Семён. Разве он не понимает, что теперь Красин — просто Красин, а не Никитич былых времён. Но ведь и тогда каждый «экс» согласовывался с Лениным, с ЦК, а не только с ним одним.
— Расскажи, что ты задумал?
Камо недоверчиво покосился на Красина. Но Леонид Борисович поудобнее уселся на стуле, готовый слушать.
— Каджарское шоссе помнишь? Узкое шоссе. А кругом овраги, горы. По шоссе каждый день ездит денежная почта. Люди есть, оружие есть. Нет денег купить лошадей.
— Камо, ты же не маленький, не впервой берёшься за такое предприятие. Ну, предположим, тебе удастся захватить денежный транспорт. На покупку лошадей моего бумажника хватит. А подумал ты, куда спрячешь деньги?