Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 33)

На Красина пахнуло ветром революции. До переводов ли? Как только он прочёл экстренные сообщения, его первым порывом было — бежать на улицу. Искать встречи с руководителями германских социал-демократов. Его знания, его опыт организатора боевых отрядов может пригодиться немецким рабочим. Разве в России не грянула революция вслед за Кровавым воскресеньем.

Но Красин так и не вышел 6 марта 1910 года из дома. Только оделся потеплей и подсел к открытому окну.

Приглушённо шумит ночной Берлин. Так же как и вчера, и месяц назад. Словно ничего не случилось. И не лилась кровь.

Вспомнилась ночь на 10 января 1905 года в Петербурге. Он в тот день уезжал в Москву. И тогда тоже были жандармы, конная полиция, патрули. А на Васильевском — шум строящихся баррикад.

За два года работы в Германии Красин хорошо разобрался в течениях и группировках германской социал-демократии. Понял, что условий для вооружённого восстания здесь пока нет. Кажется, самое большее, о чём может быть речь — это массовая политическая стачка.

Нет, его «технические» знания здесь не пригодятся. Красин закрыл окно. Разделся. Завтра наступит обычный день инженера.

Ноябрьский ветер давно уже сбил жёлтые листья с деревьев, разметал их по улицам. В Берлине стало неуютно, голо. Снег ещё не выпал, и ветер швыряет пригоршнями пыль в лица прохожих.

21 ноября 1910 года. А в России 8-е. Какая нелепость! Хотя не всё ли ему равно, какое сегодня число в России? Нет, видимо, не всё равно. Всё чаще и чаще его грызёт тоска по родине. Эта болезнь называется ностальгией. Ею болеют все изгнанники, все эмигранты. Там, в далёкой-далёкой Сибири, под Иркутском, Тюменью — метели и морозные узоры разукрасили окна домов. И волки воют где-нибудь на окраинах деревень. А в избах пахнет свежим хлебом, овчинами. От русских печей пышет сухим жаром.

Красин зло рвёт тяжёлую штору. Серое, безрадостное берлинское утро. Свет нехотя вползает в комнату. Сыро, зябко. Болит голова, но спать не хочется, несмотря на бессонную ночь. Где-то хлопнула дверь — принесли почту. Пусть её разберёт Любовь Васильевна. Ему нужно ещё часок-другой поработать над статьёй для электротехнического журнала.

Красин задёргивает штору. Свет настольной лампы. Освещённый круг стола словно притягивает к себе, не даёт мыслям расползаться, теряться в тёмных углах кабинета.

Дверь открылась неожиданно. Красин с досадой обернулся.

Любовь Васильевна протягивала Леониду Борисовичу газеты и плакала.

— Что случилось? Что с тобой, Люба?

Любовь Васильевна показала на газету.

С первой страницы на Красина смотрели такие знакомые, внимательные глаза Льва Николаевича Толстого.

Лев Толстой умер. Вчера умер. Заболел в поезде воспалением лёгких. Начальник маленькой станции Астапово приютил 82-летнего старика в своём доме. Там он и скончался.

Смерть Толстого — ещё одно напоминание о России.

— Ты помнишь лето 1893 года? И эти могучие дубы?

Он помнил Ясную Поляну. И несколько месяцев службы в пехотном полку. Их часть квартировала в Туле. Его, исключённого из института, выпущенного из тюрьмы до суда на поруки, командир держал взаперти, не давал ни книг, ни бумаги. Приехал Герман, поговорил с «отцом-командиром», и вольноопределяющемуся Красину дозволено было отлучаться из казармы.

Вскоре к нему приехала и Любовь Васильевна. А вместе с ней группа студентов. Они так и липли к Ясной Поляне. И по пятам ходили за Толстым.

— Помнишь, село солнце, потемнели дубы...

— Нет, не помню.

— Помнишь, ты стоял у дерева и что-то говорил, говорил, говорил!..

— Я помню, как меня перебил Толстой. Вы, молодой человек, заблуждаетесь в оценке своих учителей. Ваша непоколебимая уверенность в правоте своих взглядов уподобляет вас ребёнку. Когда станете постарше, то узнаете, как много теорий общественной жизни и государства сменяли друг друга... То, что вы принимаете за истину, и единственную истину, может быть и заблуждением. Взгляните на эту липовую аллею. Кажется, что два ряда деревьев сливаются вдали в один ряд. Но на самом деле — это только две параллельные...

Не замечая того, Красин повторил эти далёкие слова вслух. Любовь Васильевна с удивлением посмотрела на мужа. Она уже оправилась от первого порыва горьких чувств.

Тогда она тоже слушала Толстого. Но из всей его речи запомнила, что он говорил о богатых и бедных, пожурил студентов за то, что они воруют в яснополянском лесу яблоки. Он закончил свою проповедь призывом не следовать ложному учению Маркса.

Любовь Васильевна помнит, как Леонид разругался тогда с писателем. Сколько обидных слов наговорили они друг другу. Ух, разгневался же тогда старик.

А вечером Толстой снова явился к студентам и попросил извинения за свою резкость. Как он сказал тогда?

— Никто не должен, ни при каких обстоятельствах, выходить из себя!

Студенты были чуть ли не до слёз тронуты этим поступком писателя.

Любовь Васильевна прервала воспоминания. Деловито отодвинула штору, открыла форточку и впустила в кабинет сырой берлинский воздух. Хмурое утро окончательно испортило настроение, напомнило ещё об одной потере. Огромной, невосполнимой. Напомнило о живых и далёких...

Красин молча надел пальто, шляпу и, не завтракая, ушёл.

В сутолоке, в страшном напряжении протащился этот 1910 год. Вспоминая о нём, Леонид Борисович и сам удивлялся, как он выдержал такую каторжную нагрузку. Но в 1911 году Красин уже не просто инженер. Директора «Сименса и Шукерта» настаивают на том, чтобы Красин возглавлял московский филиал фирмы. И главное — не повышение по службе, нет, а возможность вновь очутиться в России. Но в реальности этой возможности Красин сильно сомневался. Ведь не станет же он объяснять директорам фирмы, что в России главе московского отделения может угрожать арест.

Но, по-видимому, руководители «Сименса и Шукерта» кое-что знали о прошлом Красина. И пренебрегли этим — дело, интересы фирмы прежде всего. Концерн Сименса оказал нажим на царские власти, — потребовал разрешить Красину въезд в Россию.

Департамент полиции всполошился. Товарищу министра внутренних дел полетело обеспокоенное письмо из особого отдела департамента:

«...Если имеется какая-либо формальная возможность воспретить Красину въезд в Россию, то Отдел полагал бы воспользоваться таковой, т. к. пребывание названного лица в России, по мнению Отдела, нежелательно».

Министерство внутренних дел и само понимало, что «нежелательно». Но портить из-за Красина отношения с германскими властями, с германскими промышленниками, вкладывающими крупные капиталы в электрификацию России, — тоже «нежелательно». И дался им этот инженер Красин, словно в Германии не нашлось порядочного инженера-немца с незапятнанной репутацией.

Но опыт показал директорам фирмы, что немцу труднее ориентироваться в сложной обстановке России. А от этого фирма, её доходы страдают. Красин же русский. Его будут слушать, его будут любить. Даже из социал-демократических, большевистских убеждений Красина, его тяги к рабочим директора «Сименса и Шукерта» хотели получить прибыль. Красин всецело зависит от них.

Фирма нажала, и министерство, наконец, дало согласие на въезд Красина в Россию. Пришлось смириться с тем, что за инженером Красиным будет учреждено строжайшее наблюдение. Никитичу ничего не простили. Но до поры до времени власти не хотели обострять отношения с таким мощным финансовым и промышленным партнёром, как концерн Сименса.

Леонид Борисович переезжал границу внутренне настороженный.

Паровоз устало отдувается у пограничной полосатой арки. Германские жандармы, как чёрные вороны в чёрных шинелях, чёрных касках с орлом, просеивают пассажиров. Те бредут в таможню. А на русской стороне уже стоит состав, готовый двинуться к Москве. Красин не спешит. Его провожают чёрные жандармы, а на той стороне арки ожидают голубые.

Но вот граница позади.

За окном леса, леса. Свои, русские. И хаты под соломенными грибами, и ядрёная грязь на сельских улочках. И маковки православных церквушек.

Ближе к Москве — чаще деревни, станции. Меньше хвои. Замелькали берёзы, осины.

А вот и первопрестольная. Всё та же суета на улицах и бестолковый гам в Охотном, у Иверской, на Мясницкой. Конки нет, как и в Берлине, трамвай. Зато полно ворон, галок, воробьёв на занавоженных мостовых.

Белокаменная!

Заботы навалились сразу. Предшественник Красина, добропорядочный немецкий инженер, был-таки порядочной скотиной. Жил в своё удовольствие, никуда не выезжал, делами не занимался. Сам подворовывал и на воровство смотрел сквозь пальцы. Строительство небольших электростанций для заводов тянулось годами. Никому не было дела до проектов, технического усовершенствования. Подрядчики работали недобросовестно. Оборудование ржавело, портилось, валялось среди строительного мусора.

Понятно, почему руководители фирмы были недовольны. Ведь московский филиал почти не давал прибылей. Удивительно, что он не нёс ещё убытков. От них фирму спасала баснословная дешевизна рабочей силы в России.

Леонид Борисович очутился в трудном положении. Если он будет вести дело так же, как и его предшественник, то директора Сименса с ним церемониться не станут. Прогонят. И всё тут. А департамент полиции? Ведь за ним тянется очень пёстрый шлейф революционных дел. Тут же и арестуют. Конечно, он может сразу же перейти на нелегальное положение. И в конце концов снова уехать за границу. Зачем же он приехал сюда? Он и сейчас почти бесполезен для партии. Если же ему вновь удастся ускользнуть от полиции, то новый отъезд за границу принесёт лишь поиски места инженера в какой-то новой фирме.