Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 31)
— Открывай! Именем закона!..
— Сейчас, сейчас, вот оденусь только!..
Одеваться долго не пришлось. Городовые налегли на дверь, а Саша успел натянуть только один сапог.
Теперь в голове одна мысль — мастерская полна готовой продукции, несколько тысяч патронов, в банках порох, на окне хранится мелинит, тот, что с «Графтона» в прошлом году выловили рыбаки. Да и маузер у него «графтоновский». Кое-что спасли всё же с парохода. И тут же обожгло сознание: повесят!.. Вот так с рассветом и буду болтаться, да ещё на таком морозе. Почему-то страшно не хотелось висеть на холоде. Вот если бы расстреляли.
Дверь рухнула. Кровать отлетела в сторону. В комнату ввалился пристав с лампой в одной руке, револьвером в другой.
«Повесят, повесят обязательно!..»
Сергеев кинулся к кровати, выхватил из-под подушки маузер. Выстрел в комнате прозвучал страшно громко. Пристав, теряя лампу, рухнул на пол. Из комнаты хозяйки показались околоточный и городовые. Сергеев, не целясь, сделал ещё два выстрела.
С криком и бранью, забыв про оружие, городовые выскочили в коридор и ринулись к выходу.
Саша, не переставая стрелять, выбежал на улицу. В мерцающих отсветах ущербной луны, были видны удаляющиеся городовые. Нажал курок, выстрела не было, кончились патроны.
Сергеев, не торопясь, вернулся домой и первым делом надел второй сапог. Перезарядил маузер, взял патронташ и тогда только вспомнил о товарищах. Он не слышал, чтобы они стреляли.
Дом был пуст. Саша натянул пальто. Осторожно выглянул со двора на улицу. Никого!
Съехал по обледенелой набережной на Неву и двинулся к Смольному монастырю. Было около пяти часов утра. Мороз сгустился, плотнее осел на землю, на лёд реки. Луна закончила свою ночную вахту. Когда Сергеев добрался до середины Невы, с берега заговорили винтовки.
Пули визжали где-то в стороне. Потом всё стихло.
Саша сложил маузер. С трудом вылез на берег. На улице мёрз ранний извозчик...
Леонид Борисович прочитал последние страницы отчёта. В этот деловой документ он вписал рассказ о Саше Охтинском. Ведь он один отбивался в мастерской и обратил в бегство городовых и жандармов. Ведь это он сигналил Красину с башни в окошко Выборгской тюрьмы и снова отстреливался, снова ушёл.
Хочется в отчёте рассказать о всех, но это немыслимо, поэтому и отчёт выглядит несколько фрагментарно. Но в нём главное. Осталось только подвести итог. И это самое трудное, он не готов сейчас поставить все точки.
Красин отодвигает исписанные листы. Подходит к окну. За стеклом глухо урчит Берлин.
Часть вторая. Возвращение
Глава шестая. В берлинском захолустье
Берлин. Чужая земля, чужие люди. Скоро сорок, и нужно всё начинать сначала. Сколько раз приходилось «начинать сначала». Но тогда была молодость, на плечах студенческая тужурка, и вся Россия — дом родной. Теперь он в Германии. У него дети, их стало больше. И жена.
Сорок лет, и нет ни работы, ни постоянного места жительства. Эмигрант в стране, где на людей смотрят только как на машину, способную приносить прибыль. И если выгодно, будут выжимать из тебя силы, а нет — выпроводят, выдадут по требованию царских властей.
Как знать, может быть, в Берлине он ближе к эшафоту, чем был в Выборге.
Дешёвый номер в дешёвом отеле. Смеются дети, а Красин целыми днями хмурится. Любовь Васильевна угрюмо молчит. Она не знает, чем завтра накормить детей. Ей кажется, за последние годы у Леонида Борисовича испортился характер, и фигура умолчания должна быть красноречивей всех и всяческих упрёков. Красин не замечает этих немых укоров. Он удручён тем, что у него разногласия с Лениным по вопросу об избрании большевиков в Государственную думу. Ездил к Владимиру Ильичу в Париж, но отказался от предложения переехать в столицу Франции и перейти на положение партийного писателя. Он практик революционного дела, организатор, а не теоретик. Его взгляды на участие большевиков в Думе близки взглядам Богданова, Алексинского, Луначарского, Горького.
Подумать только: ведь совсем недавно в уютной Куоккале сходились они вечерами на ленинской даче и до глубокой ночи беседовали о литературных делах партии, о Горьком, его американском вояже. А как заинтересованно слушал Владимир Ильич, когда он — Никитич рассказывал о только что прочитанной научно-фантастической повести того же Богданова «Красная звезда». Талантливая вещь, недаром у Ильича поблёскивали глаза. Умеет Ленин и вовремя узнать, понять и оценить не только явления социальной и политической жизни. Но и проникнуть в глубь философских систем, постигнуть новейшие открытия в естественных науках, в развитии техники. А ведь и не физик, и тем более не техник! И всё время твердит, что профан и в литературе, и в искусстве, и в технике. Дай бог, чтобы все были такими «профанами».
Тогда, на даче, они мечтали вслух. О чудесах науки, о будущем. Мечтали как-то зримо, точно и очень широко. Дух захватывало.
Будущее! К этому будущему пробиваться нужно через настоящее. А оно опять развело его с Лениным.
В Териоках большевики тогда съехались на очередную конференцию. Владимир Ильич втолковывал собравшимся необходимость участия в III Государственной думе. Разносил бойкотистов, «вперёдовцев». Это значит — Богданова и его, Красина. А он не понимал Ленина. Ему было странно слышать такие призывы из уст Ильича. Ему казалось диким представить своих боевиков, бесстрашных бомбистов, сидящими рядышком с монархистами, с финансовыми и промышленными тузами. Камо, Сулимов, Буренин или, скажем, Саша Охтинский — заседают в думском партере, осенённые огромным портретом царя?
Чушь! Нонсенс! Лучше виселица...
Дачка не могла вместить всех слушателей. Опоздавшие прилипли к открытым окнам. И он тоже опоздал. Подъехал на велосипеде. И стоял у окна, опираясь на седло, пока говорил Ленин. Иных ораторов дожидаться не стал, ушёл...
Трудно, очень трудно оставаться наедине с такими горькими мыслями и воспоминаниями. Иногда кажется, — легче станет, если с кем-либо поговоришь, повстречаешься.
Но с кем...
Леонид Борисович не искал забвения. Чего-то не понимая, с чем-то не соглашаясь, он не уповал на время — мол, оно всё разрешит. Он не мог по своей природе оставаться в безделье, только думать, думать, думать. Надо работать. Так будет и вернее и легче, так скорее всё станет на свои места.
Он до сих пор смотрел на Берлин глазами революционера-эмигранта. А если окинуть его взором инженера?
Пока инженер и революционер шли рука об руку. Но, видимо, теперь, после того как ему пришлось эмигрировать, инженеру предстоит на время расстаться с революционером. Он привык совмещать эти две профессии. Правда, тут не обходилось без компромиссов. Но раньше инженер всегда уступал революционеру. Инженер был некоей конспиративной ширмой, скрывавшей истинную профессию Красина. Но Леонид Борисович был инженером, как говорится, «божьей милостью». Загруженный, буквально заваленный организационными и политическими делами партии, он всё же отрывал время от сна, чтобы прочесть новые статьи по электротехнике и технологии. Он находил в себе силы, чтобы ночами чертить, считать, искать оригинальные инженерные решения. Это была органическая потребность человека, влюблённого в науку, технику, потребность, помноженная к тому же на его веру в будущее. Да, Красин был уверен, что настанет время, когда ему придётся заниматься не изготовлением бомб, не «эксами», а строительством электростанций, планированием важнейших отраслей промышленности, научными изысканиями.
Но эта работа только тогда сможет стать главным, единственным занятием инженера, когда победит революция. Красин-большевик верил в победу революции, верил, что она не за горами.
Совсем недавно, утрясая различные партийные дела, он заехал в Париж. Окунулся в напряжённую атмосферу партийных споров, дискуссий и почувствовал себя очень неуютно. Не то чтобы он недооценивал значения этих теоретических баталий, ведь по части теории он никогда не был человеком беззаботным. Но такая чисто кабинетная работа была ему не по душе. Он практик. Вот, к примеру, организация транспорта, или там бомбовых мастерских — это его дело. В общем, он предпочитает «шить сапоги». Красин улыбнулся, на минуту отвлёкшись от дум.
«Шить сапоги», — кто это сказал? Чуть ли не Авель Енукидзе. Кажется, он, а вот кому, уже забылось. Авель объяснял своему товарищу-грузину разницу между «теоретическим» и «практическим»:
«Понимаешь, кацо, теоретически — это как сшить сапоги, практически — сшить сапоги».
Его родине нужны инженеры, они помогут после революции создать достойную великого народа индустрию. К этому нужно готовиться. И именно сейчас наступает время для этой подготовки.
Наверное, его отход от практической революционной работы иные сочтут чуть ли не капитулянтством. Их дело. Это его не смутит.
Красин мыслил свою инженерную работу широко. Не просто ведущий инженер на предприятии, и даже не главный при каком-либо крупном строительстве. Нет, инженер — руководитель отрасли промышленности, может быть, даже всей промышленности.
И эти мысли не были данью честолюбию. Он хорошо знал свои возможности — организаторский дар, необыкновенную работоспособность, деловитость. У него было время проверить все эти качества на практике.