Вадим Прокофьев – Три жизни Красина (страница 17)
— Электротехник.
— Так-с...
Красин остроумно и живо рассказал Морозову о строительстве электростанции в Баку.
— Видел. Значит, это ваша? А не могли бы вы у меня в Орехово-Зуеве установку освещения посмотреть?
Быстро договорились и разошлись, довольные друг другом.
Красин, прощаясь с Горьким, успел шепнуть:
— С головой мужик!
А «головастый мужик», неторопливо натягивая пальто, калоши, чертыхался и хитро поглядывал на собеседников. Он явно любовался ими. Как музыкант вслушивается в музыкальную фразу, Савва наслаждался лаконичной, умной, острой речью Красина. Нет, он в лепёшку разобьётся, а заполучит этого инженера к себе.
Известный электротехник-инженер, уже имеющий имя и вес в научных и промышленных кругах России — лучшего «щита» для члена ЦК и не придумаешь. Но полиция всё чаще и чаще удостаивала своим посещением Баиловский мыс.
А потом малярия. В последний год она буквально замучила Красина. Временами он просто не в силах заниматься делами, целые дни приходится проводить в постели.
Центральный Комитет считает, что Красину, главному финансисту партии, пора обосноваться или в Москве, или в Петербурге. А малярия — удобный предлог для того, чтобы отъезд из Баку не походил на бегство или таинственное исчезновение.
«Нина» осталась в надёжных руках. Авель Енукидзе обещает сохранить легендарную типографию, а когда революция победит — повесить на конюшне мемориальную доску.
Морозов предложил Красину место инженера-строителя электрической станции в Орехово-Зуеве, где разрослись текстильные предприятия Морозовых. Савва даёт выгоднейшие условия, полную свободу действий.
Орехово-Зуево! Русский Манчестер! Ситцевое царство Морозовых. Куда ни глянешь — фабрики, трубы, бараки и дым. И только за городом угадывается лес. Он отступил. А ведь говорят, дремучий бор стоял тут на месте Орехова. Посреди бора — кладбище, и постоялый двор. А ныне здесь кирпичный завод. За Клязьмой — Зуево, тоже в лесу ютилось. Теперь деревьев не видать. Один город стоит. Орехово-Зуево.
Красин неторопливо ходит по улицам. У него уже вошло в привычку: как только появится на новом месте — сразу рекогносцировка — знакомство с городом. Ему ещё ни разу, кажется, не приходилось пользоваться проходными дворами, но глаза сами находят их, мозг фиксирует название улиц — теперь он отыщет их безошибочно
Фабрики, фабрики, вспомогательные мастерские, кирпичный завод, химический, газовый, а немного дальше необозримые торфоразработки.
И всюду «клопиные ночлежки», трактиры, «рабочие столовые».
В ночлежках опять нары в три этажа, для семейных ситцевые занавески — стены. В рабочих столовых грязь, вонь, тараканы.
Здесь обедают в два яруса. Взрослые сидя, дети стоя. Дети — это 10–12-летние рабочие.
Знакомые, страшные картины, он наблюдал их и в Туле, и в Баку, и даже в Петербурге.
Савва Морозов деньги на революцию даёт, а прародитель его, тоже Савва (Васильевич), у помещика Рюмина крепостным был, пастухом свою жизнь начинал. Потом извозчиком сделался. Да не надолго. Поставил светёлку, ткачествовал. И никто из его односельчан так и не понял, на какие такие доходы вдруг Савва фабрику шёлковых лент построил, с разрешения помещика, разумеется.
Слухи поползли, что Савва «порченую монету» делает. В 20-х годах прошлого столетия Савва за 17 тысяч выкупился у помещика на волю... Ещё шерстяной фабрики владельцем сделался. Всех односельчан заставил спину гнуть на себя.
Так начиналась династия фабрикантов.
В ЦК решили, что Красин в целях конспирации никакой революционной активности в Орехово-Зуеве проявлять не будет.
Леонид Борисович частенько выезжал с Любовью Васильевной в Москву — в театры, на концерты... Ездил и один — «по делам» в обе столицы и за границу... Завёл лошадей с коляской и в погожие дни всем семейством отправлялся за город, на пикники. Со стороны казалось — обеспеченный инженер ведёт весёлую и сытую жизнь.
А инженер осматривался на новом месте. В Орехове у него было время о многом подумать.
В России большевистские организации РСДРП создали Бюро комитетов большинства, которое повело активную агитацию за созыв III съезда партии. Он, Красин, большевик. Но в отличие от Ленина и Бюро комитетов большинства, он против съезда. Кто не понимает, что съезд закрепит раскол партии. А Красин считает, что большевики и меньшевики должны помириться, нужно только пойти на взаимные уступки.
Была переписка по этому поводу с Ильичём. Был ожесточённый спор. Он хорошо помнит одно из своих писем в ответ Ленину.
Письмо это было послано открытым — незашифрованным, и Никитичу приходилось писать о деле Эзоповым языком, в надежде, что Ильич прекрасно поймёт, о чём идёт речь.
«...По состоянию местных дел фирмы почти все здешние её заправилы пришли к выводу, что выпуск облигаций является преждевременным... Вы знали, что и большинство влиятельных акционеров здесь держатся того же взгляда, о несвоевременности выпуска облигаций...»
Вот так и писали друг другу письма, что и сам бог не разберёт, о чём в них шла речь. Что «выпуск облигаций» — это созыв третьего съезда партии. Что «здешние заправилы фирмы» — это члены ЦК — примиренцы, не разделявшие мнения Ленина о срочном созыве съезда. Что «влиятельные акционеры» — это видные члены партии, на которых ссылался Никитич.
И всё же сколько было тогда в их переписке тепла. Ведь эти строки он написал от сердца и с болью: «...если бы мы всё меньше знали друг друга и если бы наши взаимные симпатии и безусловное друг к другу доверие подлежали бы хоть какому-нибудь сомнению, тогда, может быть, ещё следовало бы воздержаться от этого „порицания“ из боязни „испортить отношения“. Но я думаю, что и Вы признаёте полную откровенность единственно обязательным элементом в наших отношениях... Ведь и без нас довольно людей, впадающих в истерику от всякого угловатого слова. Взаимная и притом своевременная (дабы недоразумения не залёживались и не прокисали; тогда уже труднее с ними справляться) критика, конечно, всегда будет регулировать наши отношения и вносить поправки в действия отдельных лиц, согласуя их с взглядами целого...»
Ответ от Ильича не заставил себя ждать. Ленин писал о том, что Красин неправильно оценивает положение, сложившееся в партии. Никакого мира нет, и единственный выход — новый съезд, хотя это очень трудное дело.
То была пора огорчительных разногласий с Лениным. Леонид Борисович так и не преуспел в своей миротворческой миссии.
Его примиренчество было серьёзной ошибкой, этот факт он понял позже. Наглые выходки меньшевиков, недопустимый тон, который взяла захваченная ими «Искра» в отношении Ленина и его сподвижников, вскоре охладили примиренческий пыл Леонида Борисовича.
Красин приехал в Петербург «по служебным делам». Пребывание в столице на сей раз нужно использовать, чтобы ближе познакомиться с членами Петербургского комитета РСДРП. Важно выяснить, кто из питерцев делегируется на съезд. Ему придётся, наверное, помочь делегатам выбраться за границу. Хотя дата съезда ещё не назначена.
В Москве этой весной брат Герман познакомил Красина с Еленой Дмитриевной Стасовой. Она долгое время ведала всей «техникой» Петербургского комитета и была неисчерпаемым источником всевозможных сведений по части адресов, явок, транспортных путей.
Красин огорчился, узнав, что Стасова, скрываясь от шпионов, добралась до Нижнего Новгорода, но была там арестована и препровождена в Таганскую тюрьму.
Сейчас она в Петербурге, её до суда выпустили под залог в 1000 рублей. Стасова пригласила Красина к себе, на очередной «музыкальный журфикс», которые всегда бывали у них по четвергам.
В этот дом на Фурштадской мог зайти всякий, не чинясь. Встречали приветливо, но не любили людей пустых, гоняющихся за модой, чтобы потом похваляться в кругу знакомых: «В прошлый четверг у Стасовых Владимир Васильевич очень забавно рассказывал мне о Мусоргском...»
Каждый нёс сюда что-то своё, радостно делился им с другими и навсегда оставался пленником дома. Если этого, «своего», в человеке не оказывалось, Стасовы легко расставались со случайным гостем.
Леонид Борисович знал об этом и был смущён. Как-никак, а он инженер, тогда как хозяева гуманитарии. Дмитрий Васильевич присяжный поверенный, даже, кажется, глава коллегии адвокатов. Он не раз выступал защитником на громких политических процессах. А о его брате Владимире Васильевиче и говорить не приходится. Нет ныне в России лучшего знатока и более тонкого и умного ценителя и критика в области живописи, музыки, литературы... господи, да чего он только не знает!
Дом встретил его бравурной музыкой. В уютном зале, за роялем, сидел какой-то молодой пианист.
Елена Дмитриевна представила Леонида Борисовича своим родным. Пианист встал из-за инструмента, крепко тряхнул руку Красина и так тепло улыбнулся, что Леонид Борисович сразу почувствовал к нему расположение.
Скоро концерт окончился, все перешли в столовую пить чай.
Елена Дмитриевна знаком позвала Красина. Они миновали полутёмный коридор и очутились в небольшой комнате. У стола сидел пианист.
— Леонид Борисович, теперь познакомьтесь как следует, это и есть «Борис Иванович», а для нас Николай Евгеньевич Буренин.
Красин внимательно вглядывался в изысканно одетого человека, столь непохожего на ординарных представителей артистической богемы. Открытое, приветливое лицо. Неуловимые признаки сильного характера. И как великолепен за роялем! Выходец из богатой купеческой семьи, прирождённый музыкант, он, став партийным транспортёром, техником, не менял своих привычек и образа жизни. Для него само собой разумеющимся было платье от лучших портных, собственный экипаж, музыкальные журфиксы и увеселительные пикники в финские леса. Там, в Финляндии, его мать владела небольшим поместьем. За ширмой респектабельности Буренин скрывал свою опасную революционную работу.