Вадим Пеунов – Об исполнении доложить (страница 26)
— Догадывается. Дежурит в кабинете главврача. Ее супруг — за оградой. Приехали вместе. Как же, беспокоится.
— На ловца и зверь бежит, — сказал удовлетворенно Истомин, будто события так повернулись по его воле. Вообще он был человеком очень спокойным, внешне даже флегматичным.
Копейка не понял реплики. Я пояснил:
— Решено брать. Летели и думали, как вызвать его в Светлово. А Сугонюк здесь.
У капитана — готовый план.
— Зайдем в больницу с черного хода. Наденьте халаты. Его позовет санитарка — побежит как миленький, уж так ему не терпится узнать, что с гостем.
Прежде чем встретиться с Сугонюком, необходимо было побеседовать с Надеждой, разузнать, как реагировал на события Шоха, и исходя из этого выработать тактику будущего допроса.
Когда я приоткрыл дверь в кабинет главврача, Надежда вздрогнула, привстала с дивана. Увидела меня — с невольным облегчением вздохнула.
— Что? — прохрипела она сдавленным шепотом. Это означало: «Умер?»
Я пожал неопределенно плечами.
— Как Шоха-то? Доведался — не обрадовался?
— Язык отняло, — ответила Надежда, начиная освобождаться от скованности. — Ору на него: «Кого в дом привел? Кому с головой выдал?» Хоть бы тявкнул! Ни слова, ни полслова, в летнюю кухню — и к одиннадцатому улью. Затем в подвал. Железный ящичек — под бочку с капустой. Достал автомат, набил деньгами торбу, выправил себе новый паспорт, военный билет и трудовую. Спрятал на огороде, думал, я, дура, не увижу. Пистолетом обзавелся, выгревает за ремнем, под пиджаком.
Приготовился к побегу. Борзов был прав, настаивая на его аресте. Но пока неизвестность мучает Шоху сильнее страха, уж очень ему хочется, чтобы все обошлось, утряслось, успокоилось.
— «Я, — говорит, съезжу в одно место по делам, а ты напишешь, каким боком все обернется. Только письма в селе не бросай, не поленись, выйди в Светлово на вокзал, заадресуешь в Шахты, до востребования, на Шилова Якова Васильевича». Учил меня, как надо отвечать следователю: «Муж инвалид, поехал в Москву к профессору. Стой, — говорит, — на том, что ты пострадавшего не знаешь. Мужа дома не было, а этот принес кое-что на обмен». Наказал приготовить торбу. Набил ее пожитками, сунул водку, привезенную из Ростова.
Тревога вновь начала мучить ее. Глаза так и молят: «Да не молчи ты!» Спрашивает:
— Умрет Филипп Андреевич? А может, уже отдал богу душу?
— Врачи считают положение безнадежным.
Стала вмиг бело-синяя. Выдохнула:
— Судить будут…
— В любом случае тебя обвинить не в чем. Оборонялась.
Перенервничавший, измученный неизвестностью, сомневающийся и надеявшийся на удачу, терзаемый страхом сидел Прохор Сугонюк под дверями санпропускника. Вышла няня, спросила:
— Ты, что ли, Прохор Демьянович?
— Ну я, — поднялся он с лавки.
— Если ты, то тебя пораненный просит. Врач дозволил, но на одну минуточку. Имей совесть, не задерживайся.
Она заставила его снять шинель. Сугонюк предпочитал одеваться как фронтовик, в военное. Худой, бледный, часто морщившийся от боли в плече, он своим страдальческим видом вызывал сочувствие окружающих, особенно жалели его пожилые женщины. И санитарка расчувствовалась.
— Вот халат тебе поновее. Да одень по-людски, в хирургию идешь.
Возле ординаторской Сугонюка ждал Истомин. В докторском халате, в колпаке.
— Вы Сугонюк?
Тот оробел перед незнакомым доктором. Введя Сугонюка в ординаторскую, где я ждал их, рассматривая шкаф с инструментами, Истомин заворчал на Сугонюка:
— Вы что, никогда халата не надевали? В послеоперационную палату собрались. Завязки на рукавах завязать! Пояс придуман тоже не для красоты.
Сугонюк нервничал, руки не слушались. Схватил завязку зубами.
Истомин запротестовал:
— Рот человека — рассадник самых опасных микробов.
Он помог Сугонюку. Повернул к себе спиной.
— Пояс!
Завязывая пояс, быстро и ловко пустил руку под халат, под пиджак и выхватил пистолет. Сугонюк было рванулся от него, но рядом стоял я, перехватил. Вошел капитан Копейка, дежуривший в коридоре.
В маленьких черных глазках Сугонюка затаился ужас загнанного зверя.
— Здравствуй, Шоха! — говорю ему. — Гора с горой не сходится, а вот человек с человеком — через девятнадцать лет.
Он меня, конечно, не узнал. В белом халате, в колпаке — «профессор».
Капитан Копейка с Истоминым быстро обыскали Сугонюка: на стол легли две запасные обоймы, складной садовый нож, каким можно вооружить десантника, носовой платок, какие-то веревочки, бинт, паспорт, удостоверение, освобождающее от воинской службы.
— А Чухлай оказался расторопнее и догадливее тебя, — говорю ему. — Садись. Может, найдем общий язык?
Сугонюку поставили посреди ординаторской стул. Тяжело плюхнулся на сиденье. Истомин — у него за спиной, капитан Копейка — у дверей. Я перекрыл путь к окну. Поглядев по очереди на всех троих, Сугонюк убедился, что о побеге и сопротивлении думать не приходится.
Сидит — голову втянул в плечи, глаз не поднимает.
— Разбогател ты, Шоха, зазнался, добрых старых знакомых не признаешь. А когда сбежал из банды, избавился от гвоздей, которыми батька Чухлай хотел распять тебя на опушке леса, ты пришел ко мне: «Помогите!» И у нас с тобой состоялся долгий разговор. Ты рассказывал, я записывал, потом ты читал и под каждой страничкой расписался. Спасибо за сведения, воспользовались ими, банду разоружили, Чухлая взяли. Правда, потом он все же ушел. Но теперь вновь встретились. Он понимает ситуацию, у нас с ним состоялась неплохая беседа. Что интересно, Филипп Андреевич не догадывается, кто же передал его в руки чоновцев. На Черногуза грешит, тот умер, так дочерей и племянниц готов вырезать. А если он почитает протоколы, подписанные Шохой?
Сугонюк глянул на меня исподлобья. Тяжелый, злой взгляд передал всю его ненависть. Мог бы — укусил, как ядовитая змея.
— Кстати, — продолжал я как ни в чем не бывало, — Чухлай убежден, что «несчастный случай» организовал ты, польстившись на деньги, спрятанные в подвале под бочкой с капустой. И жена действовала по твоему наущению.
Сугонюк в отчаянии рванулся было ко мне, но Истомин ловко усадил его на место. Шоха застонал в бессильной ярости, потом вдруг выругался зло. Это была нервная разрядка.
— Я его деньги — в нужник на гвоздик! Своих хватало! Жил человеком. Он явился, запутал, а теперь заложил с потрохами! Сука мартовская!
Шоха сник, стал удивительно похож на выжатый лимон: лицо морщинистое, желтое. Глаза слезятся.
Я подал ему воду в стакане. Схватил двумя руками, пьет — зубы бьются о граненое стекло. Выждав с минуту, дав ему прийти в себя, говорю:
— Ну, что ж, Шоха, продолжай свой рассказ, начатый девятнадцать лет назад. Будешь таким же откровенным, может, в чем-то и пособлю.
…Чухлай разыскал Сугонюка в тридцать шестом году. Явился летом прямо на пасеку, которую вывезли на гречку. Сгреб, избил: «Думал, заложил меня гэпэушникам — и концы в воду!» Шоха божился и крестился, что никого «не закладывал», а из банды сбежал со страху. «Не ушел бы, изувечил ты меня, Филипп Андреевич». Тот подтвердил: «Скормил бы, как падаль, мухам! Но это и сейчас не поздно сделать!» Вначале задания были «простыми»: что-то перепрятать, рассказать о колхозах Александровки, о настроении людей. И походили эти беседы на приятельскую встречу — всегда за чаркой, при хорошей закуске. Потом Чухлай исчез, вместо него появился другой. Передал книжки по радиоделу: «Учи». Учил. Ездил к нему в Ростов, «сдавал экзамены».
Говорю, как бы между прочим:
— Иван Степанович — радист классный, есть чему у него поучиться.
Сугонюк уставился на меня. Он мог подумать только одно: все эти сведения сообщил Чухлай. И в нем родилось естественное чувство обиды. Он в душе восстал против своего шефа, который вырыл яму, столкнул его туда, а потом бросил на произвол судьбы, не оставив даже надежды на помощь. Я и добивался именно такой реакции. За обидой на предавшего сообщника должна последовать злая откровенность, и она пришла.
— А Иван-то Степанович — совсем не Иван Степанович. Его мать жила в Штеттине, в прошлом году умерла. Сам слыхал, обговаривали с Чухлаем, какой ей поставить памятник.
Иванов — немец. Причем не из тех, которые живут в Донбассе с незапамятных времен, а из приезжих. Но сыну — уже семнадцатый. Давно же он у нас окопался. Яковлев делал запрос на родину Ивана Степановича Иванова. Такой человек когда-то существовал. Старики-односельчане припоминают, будто Ивашка Иванов в первую империалистическую пропал без вести. И вот с его документами в России появляется совсем другой человек.
Спрашиваю:
— Когда Чухлай вернулся из Германии?
Шоха пожал плечами:
— Он не раз туда-сюда кочевал. Пожалуй, там жил больше, чем здесь: даже фамилию немецкую приобрел. Он у них в чинах, в партии состоит.
Бывший атаман стал национал-социалистским функционером! Впрочем, вполне логично. Чухлай ушел за границу в начале двадцатых годов — время «пивного путча» Гитлера. Поняв, что немецкий национализм живуч, Чухлай сделал ставку на фашизм, идеологию, очень близкую его натуре. (За вандализм, проявленный им в годы командования бандой, сейчас Чухлая нарекли бы фашистом.)
— А я-то удивляюсь, откуда у него такая кличка, — говорю Сугонюку, давая ему новую зарядку на исповедь.
Но, пожалуй, перестарался. Шоха совсем опешил. Проглотил вязкую слюну, душившую его, и глуповато уставился на меня.