Вадим Пеунов – Об исполнении доложить (страница 27)

— Так вконец раскололся! — ужаснулся он. — А я-то думал, что Филипп Андреевич — камень. В песок перетрешь — капли не выдавишь.

Оценив обстановку, я решил прекратить первый допрос. Шоха буквально отупел от навалившихся на него событий.

— Готовьте машину, — говорю Истомину. — Желательно крытую. Прохор Демьянович приглашает нас в гости. Когда выходишь на связь? Завтра? — спрашиваю Шоху.

Он кивнул.

— И что должен передать?

— Ответ получить. Я же сообщил, как все стряслось. «Так-таки успел…»

Арест, а особенно навязчивая мысль, что Чухлай «раскололся», быстро и основательно доконали Сугонюка. Мне казалось, что он вполне может продолжить игру уже в нашу пользу. И жаль, если такая возможность останется неиспользованной.

— Угробить самого Чухлая! Думаешь, тебе это простили бы?

— Я-то тут причем, — пробурчал он. — У Надежды с ним свои счеты. Только я думал, за давностью все забылось, ан нет. Я так и доложил.

— А что ты думаешь о «Есауле»? — спрашиваю его.

— О каком? — удивился он. — Никого под такой кличкой не знаю.

На нет и суда нет. Я вопрос задал на всякий случай, почти убежденный, что Сугонюк — не та фигура, которая знает столь далеко идущие планы.

Истомин доложил: «Машина готова».

Прежде чем уехать, мне надо было поговорить с Надеждой.

Она по-прежнему сидела в кабинете главврача. Подняла на меня глаза, ждет решения своей судьбы. Подсел к ней на диван, погладил короткопалую руку, лежавшую на валике. Надо было сказать что-то важное. С этой минуты ее жизнь давала крутой крен. Но у меня не было утешительных слов.

— Так и будем играть в молчанку? — первой не выдержала она. — Говори, все одно догадалась: Филиппу Андреевичу — царство небесное, а я — овдовела, Шоху ты теперь загребешь. — Она говорила не только с болью, но и со скрытой обидой. — Без меня похоронят? Или дозволишь по христианскому обычаю? — и уже просто, по-человечески пояснила: — Чувствую себя виноватой: убила. Хочет душа откупиться…

— По поводу похорон ничего сейчас сказать не могу, а попрощаться… Труп в морге.

— И в моих глазах он не герой, — пояснила она. — Пристрелили бы — стороной обошла, а тут — мой грех.

— Скажу Игорю Александровичу. А сейчас тебе уснуть бы. Извелась вся.

Я уже был в дверях, когда она сердито спросила:

— Говоришь «до свидания», а меж слов чую: на веки вечные — «аминь!».

Я дважды вырвал ее из привычной жизни и уже не имел морального права уйти, не открыв какую-то перспективу.

— Захочешь — до победы будем рядом.

У нее вырвался вздох облегчения.

— Давно захотела, от той поры, как признал меня на окопах.

Можно было считать, что с арестом Сугонюка пеленгаторы свою роль выполнили, пора возвращаться им восвояси.

Мы заехали за Князевым. И вот от него я узнал еще одну новость. Оказывается, пеленгаторы перехватили последнюю радиограмму Сугонюка, он вышел на старой волне, зашифровал отработанным шифром.

А новый? Личный шифр Чухлая? Почему Сугонюка с ним не ознакомили? Особая мера предосторожности? Или что-то такое, нам пока неизвестное?

В имение Сугонюка решили войти привычным для хозяина путем — задворками. На всякий случай Истомин примкнул задержанного к себе наручниками.

Шоха достал из собачьей будки ключ, открыл дом.

Вошли. Истомин снял наручники.

Сугонюк долго растирал руку и с тревогой озирался по сторонам.

— Будь хозяином, — говорю ему. — Сам сядь, гостей приглашай. Беседа наша не закончена.

Я — на диване с высокой спинкой, похожей на потешный старинный замок: башни, домики, мостики. Шоха — на стуле возле стола. Ждет моих вопросов.

— Почему Чухлай сам шифрует свои донесения? Не доверяет тебе?

Мнется, не знает, что ответить.

— Если меня не касалось — я не лез, Филипп Андреевич любопытных не любит. Раз сам — значит, так ему надо.

В своей радиограмме Сугонюк выражал надежду, что все обойдется: «Мою жену тут все знают, никто не удивляется. А документы у Пятого — в порядке, выдержат любую проверку».

Говорю ему:

— Что ж, Прохор Демьянович, заготовим еще одну телеграмму. Не возражаешь?

— Какую? — спросил он настороженно.

— «Видел Пятого, чувствует себя сносно. Поговорить не удалось, дали на свидание три минуты, и все это время присутствовала медсестра». Заодно надо справиться, что делать с контейнерами. Пятый может пролежать в больнице с месяц, у него сотрясение мозга.

Сугонюк с явным безразличием ответил:

— Передам. Теперь все равно.

Но он не мог не понимать, что означает это согласие: затевается игра с гитлеровской контрразведкой, и он в ней — первая скрипка.

Надо признаться, я не ожидал, что он так быстро поддастся. Почти без сопротивления. А я готовился к напряженной борьбе. Удача! Но какая-то горчинка в этом была, Сугонюк сломался. Не я его одолел, а он сам рухнул, как старый, ветхий домишко. Хватит ли у него внутренних сил, чтобы подняться и своим упорством, невероятной трудоспособностью, преданностью искупить ту огромную вину перед Родиной, которая за ним накопилась?

— Теперь ответь мне вот на какие вопросы: что ты делал позавчера на ростовской толкучке, как дал знать о себе Иванову и о чем договорились с ним на Таганрогском шоссе?

Ерзает Шоха на стуле, будто на гвозде сидит: и так повернется, и эдак.

— Выходит, водили меня?

— Нет, не тебя, а Иванова и Архипа Кубченко. Заодно держали на примете дом его матери, где прописан Николай Николаевич Селиверстов.

— Что же вы тогда с нами в кошки-мышки играете! Давно бы всех к ногтю.

— А куда спешить? — отвечаю спокойно. — Может, еще каких гостей бог пришлет, а ты поможешь их взять и тем самым заслужишь у Советской власти снисхождение. Когда прибудут?

— Не знаю, — промямлил он, — но вскоре. Может, Филипп Андреевич затем и вызывал к себе Иванова. А видел он меня на базаре. Выменял я водку, прохожу мимо него, он шепнул: «В пятнадцать на таганрогском КПП».

«А вот эту встречу Шохи с Ивановым наши следопыты проморгали, — подумал я. — Сосредоточили все свое внимание на водочных королях…»

— Когда и где должны встретиться Чухлай с Ивановым?

— Послезавтра у меня в доме. Иванов работает в заготконторе. Приедет покупать у людей скот.

Впереди еще два дня, есть время сориентироваться. Посмотрим, что ответит Шохе центр.

Следующим вечером Сугонюк вышел в эфир. Для того чтобы все было логичным и естественным, текст телеграммы составлял он сам, я лишь дал ему мысль: пусть использует привычные для него обороты речи. Шоха зашифровал, Князев на всякий случай проверил. Ответ пришел резиновый: «Все оставить на своем месте. Пятый выйдет из больницы — решим. Регулярно информировать о его здоровье».

Если бы кто-то из моих людей допустил ошибку, подобно чухлаевской, что бы я посоветовал остальным? Немедленно принять все меры предосторожности: рацию и контейнеры переправить в иное место, Сугонюку временно исчезнуть, установив за своим домом скрытый контроль. Но германский центр не дал своему никаких конкретных указаний. Это настораживало.

Подождем Иванова. Только не ссадили бы наши его с машины, не лишили транспорта.

Я с Ростовом поддерживал связь по рации взвода оперативной службы. Передал Яковлеву новости. Он меня разочаровал. «Уже ссадили. И основательно. ЗИС шел впереди, неожиданно затормозил. Газик Иванова налетел на кузов, разбил свой радиатор».

Оставалось надеяться на изворотливость самого Иванова.

Мне хотелось, чтобы Надежда подзадержалась в Светлове. Уж очень неестественно выглядело бы совместное проживание под одной крышей: она, Сугонюк и мы с Князевым и Истоминым.

Но предупредить капитана Копейку я не смог. Надежда вернулась на следующее утро.

Встречал ее на веранде Истомин, проводил в одну из дальних комнат, где у нас с нею и состоялся разговор.