Вадим Панов – Время вышло. Современная русская антиутопия (страница 38)

Кирилл вышел, огляделся. Кругом были пустые поля, поросшие кустами. Две девки в коротких сарафанах тащили на верёвке козу. Невдалеке под тусклым солнцем сверкало мелкое озеро, заросшее камышом. На берегу стояла какая-то хрень, похожая на здоровенную цистерну, с толстой трубой, которая ныряла в воду.

– Это что? – неизвестно зачем спросил Кирилл.

– Илосос, – сказал охранник. – Уже лет семь не работает. А то брали ил на удобрение. Сапропель, блин! – Ему почему-то было весело. – И ещё футляры для гаджетов шили. Кожаные. Качество люкс. Типа фабрика. Теперь всё!

– Откуда знаешь? – нахмурился главный мужик.

– Да я сам отсюда!

– А не звездишь? – спросил главный, подмигнув. – Забожись!

– Сука буду! – заржал шофёр. – Век воли не видать!

– Простите, – повернулся к нему Кирилл. – Если вы отсюда, может быть, у вас здесь остались друзья, знакомые? К кому бы я мог обратиться?

– Шёл бы ты лесом! – с неожиданной злобой сказал шофёр. – Вон туда!

Вбок от дорожного указателя вела глинистая тропинка.

– Тут с полверсты, – подтолкнул Кирилла главный. – Давай, не телепайся! – Он кинул Кириллу тощий рюкзачок. – Резвей ползи! – вдруг заорал он. – Пристрелю! Не ссы, шучу, шучу.

Громко плюнул Кириллу вслед. Кирилл не обернулся; услышал, как захлопнулись дверцы, джип развернулся и уехал.

Остановился. Подождал полминуты. Расстегнул рюкзак, посмотрел, что там. Две пачки галет, пакет леденцов. Аптечка: бинт, йод, сода, аспирин. Кружка, миска, ложка. Смена белья. Рубашка, куртка и брюки. Галоши. Папка с документами: паспорт, свидетельство о прививках и самое главное – приговор суда. Безнадёжные буквы – «СЖ». Отныне ему предписано жить скромной жизнью. «СЖ» – это было хуже, чем «ТЖ», трудовая жизнь, когда можно официально работать, платить налог, отчислять на пенсию. Получать не выше среднего по стране. Но хоть так. А «СЖ» – подёнщина или огород.

Такое наказание придумала Новая Честная Власть, когда свергли Антинародный режим. Если на ком была кровь борцов с режимом – тех вешали. На ком крови не было, но было преступление по старому закону – в лагерь. А остальных, которые без преступлений, но чуждый элемент – полная конфискация всего имущества и навечно в бедную жизнь. Жить в маленьком городке, работать за скудную зарплату или вообще – Христовым именем. Попировали за счёт народа – вот теперь получите сдачу.

Кирилл Рассадин был сыном богача и внуком богача. Дед и отец строили речные порты и пристани. Кирилла готовили к тому же, но он не успел окончить даже второй семестр в Высшей школе управления. Мартовским утром народу сообщили, что группа офицеров, приверженных идеалам демократии, свергла Антинародный режим и установила Новую Честную Власть. Через год это уже был праздничный день с флагами – но Кирилл праздника не увидел, потому что был в тюрьме. Праздник отметили музыкой из всех дырок и куском варёной колбасы к каше. Кирилл колбасу есть не стал, отдал соседу. У всех в камере сделался понос, а Кириллу сделали тёмную – как будто он знал про тухляк в колбасе.

Идти было недолго. Сельская управа была в низком бревенчатом доме.

Трое мужиков играли карты. На столе был импортный коньяк и коробка конфет. На диванчике у стены спала баба в ночной рубашке, но в грязных сапогах. Над ней висел портрет бесцветного господинчика с триколором в петлице.

– И чего? – спросил Кирилла мужик, сгребая в кучу затрёпанные карты.

Кирилл увидел, что у него в ногах автомат. У других – тоже. Лица у всех были худые, тонкие и задумчивые. Кроме спящей бабы – она фыркала и морщилась во сне, но прихихикивала. Видать, ей снилось что-то неприличное.

– Прибыл по законному решению суда. – Кирилл протянул бумаги. – У меня «скромная жизнь».

– Непруха тебе, орёл! – сказал тот, но бумаги не взял. – Вали, куда сам знаешь. В пределах сельского поселения Капитанская.

– Как это? А вы меня не должны… – Он хотел сказать «устроить на жильё», но мужик – видать, местный начальник – перебил:

– Ничего мы не должны. Разъясняю. Что твоя СЖ значит для тебя? Устраивайся как можешь. Но без права покидать назначенное место. Что твоя СЖ значит для меня? Что я не могу тебя пристрелить. Если не ты бузишь, конечно. Всё. Наши отношения выяснены. Давай, не задерживай. Вам сдавать, Николай Евгеньевич! – обратился он к своему картёжному партнёру.

Кирилл увидел, что на стене висит календарь, вгляделся в него и внутренне обомлел. Две тысячи ноль сорок пятый год. Значит, ему двадцать три года. Значит, он просидел в тюрьме не год, не два, а целых четыре. Они в камере царапали полоски на стенах, охранник их закрашивал. Когда объявили решение, ему не сказали, который сейчас год. Объяснили, что да как. Посадили в поезд. Потом в старый джип. Здравствуй, пожизненная «скромная жизнь».

Как давно! И как быстро всё изменилось снаружи.

Он два дня осторожно бродил по посёлку. Ночевал в сгоревшей фабрике – натаскал туда еловых веток. Ел галеты по чуть-чуть. Людей на улицах почти не было, а которые были – пробегали мимо, так что и не спросишь ничего. Из уличных громкоговорителей доносились новости и музыка. Из новостей – события в Сенегале и Кампучии. Из музыки – сюита из балета Стравинского «Петрушка».

На третий день Кирилл набрёл на костёр. Вокруг сидели молодые ребята и девчонки. Подошёл. Долго стоял. Потом присел на бревно рядом с одним. Вытащил из рюкзака последние галеты.

– Ух ты! – усмехнулся парень. – Столица? Сам тоже столичный?

– Ага. По закону, – сказал Кирилл. – СЖ.

– У нас два сэжешника было в прошлом году. Один вроде утопился. – Парень показал на озеро, блестящее сквозь деревья. – А другой ломанулся на выход. Прошагал две версты, а тут дрончик прилетел, и его чпок! Зовут тебя как?

– Кирилл! – Он протянул руку.

– Давид! – сказал парень.

Да, да, конечно. Последний приступ почвенности, лет десять-двадцать тому назад. Мода на библейские имена. Саул, Соломон, Моисей, Мельхиседек.

Перезнакомились. Кстати, Мельхиседек в этой компании тоже был. Но совсем маленький, лет восемь, как будто первоклассник.

– В школу ходишь? – спросил Кирилл и дал ему леденец. Он как будто не понял. Зато Кирилл всё понял.

Помолчали. Потом какой-то парень – Саул, кажется, – спросил:

– А вдруг ты нам девок будешь портить?

– Не буду. Я бы, может, и рад… – Он криво улыбнулся. – Да нечем. Нет у меня ничего. Мне всё отбили.

Хотел сказать «полицаи» или «новые честные», но испугался. Не знал, за кого эти ребята. Поэтому сказал просто – «в тюрьме».

– Покажи! – потребовал Саул.

У Кирилла уже не было сил стыдиться или отстаивать какое-то там поганое достоинство личности. Он расстегнул и спустил брюки и трусы. Показал.

– Да, кислое дело, – сказал Давид.

Парни вздохнули. Восьмилетний Мельхиседек оттянул себе резинку на штанах и проверил, как там у него дела. Кирилл улыбнулся: ведь правда, смешно!

– А можно пальцáми! – вдруг хихикнула какая-то девчонка.

Саул обернулся и звонко хлопнул её по роже.

– Не наглей, манда! – прикрикнул он. – Человек правду сказал, а ты наглеешь!

Девчонка не обиделась, вот что интересно. Сплюнула, высморкалась, подошла поближе и стала рассматривать Кирилла. У неё были маленькие серые глаза и чуть искривлённый нос. Наверное, когда-то ей врезали как следует.

Кирилл понял, что он теперь «человек». Стало легче.

– У меня книжки все поотбирали, – сказал он. – Верите, ребята, я последний раз книжку читал года четыре назад. Изголодался, правда. У вас есть? Здесь вообще типа библиотека есть?

– Нету. – Саул помотал головой. – Бумажная книга – это старо. Несовременно. Все в интернете, все в Сети. Книжки народ на растопку пустил. А потом интернет вырубили. Два года как. Так что с книжками тю-тю.

Давид оглядел ребят. Наверное, он был тут за старшего.

– Куда ж тебя поселить? – вслух задумался он.

– Ко мне! – сказала та самая девчонка и протянула Кириллу руку. – Будем знакомы. Гаря! Полное имя Агарь!

Недели через две Кирилл примерно понял, как живут в Капитанской. Есть Центр, где управа. Управцам доставляют городскую еду и выпивку. Есть Лесная часть, Луговая часть и Береговая часть. Там огороды, козы, овцы. Магазина нет, больницы нет. Доктор есть, старик. Учителей нет. Люди разбегаются. Иногда возвращаются, говорят, что в районе ещё хуже. Две трети домов – брошенные. Остатние люди помаленьку таскают оттуда вещи; вскрывают полы и потолки, иногда находят что-то нужное. Штуку ситца, например. Овчину. Или старинные монеты. Есть базар, там меняют еду на еду. Например, козлёнка на полтора пуда репы. Мясо заворачивают в фольгу – на бывшей футлярной фабрике остались немереные рулоны. Хлеба нет. Когда-то возили, теперь перестали. Едят картошку, репу, свёклу, кабачки. Ну и козлятину-баранину. Живут, в общем. Но почему-то не рожают. Самый младший в посёлке – мальчик Мельхиседек, ему восемь, он ещё при анерешках родился. Анерешки и энчевэшки – так называли в Капитанской старую и нынешнюю власть: «Антинародный Режим» и «Новая Честная». Говорили о них как о насекомых – вредных, мелких, но неодолимых. Вроде клещей или ос: презирали, но побаивались. Так вот, энчевэшки раздают какие-то особые конфеты – и всё в порядке: у девок ничего не зацепится, да и парням как-то неохота.

Гаря жила в Береговой части, сто шагов до воды. Большая изба – комната, печь, два топчана. В соседней комнате – козы. Один раз Кирилл – как бы мимоходом – спросил, где её папа с мамой. «Видать, там же, где твои», – бросила она через плечо. Они косили траву для коз на Вонючке.