Вадим Огородников – Жизнь-море. Волны-воспоминания (страница 9)

Служебные заботы, семейные хлопоты, ежедневные занятия спортом, не вытеснили у него из сознания наличия Астры, которая напоследок просила его приходить навещать в любое удобное для него время. И он это время нашел. В части обеденный перерыв длился с двух часов до пяти вечера, а потом надо было заниматься с солдатами до восьми вечера. Ходила такая шутка: «у нас восьмичасовый рабочий день – от восьми до восьми». Так Николай использовал эти три часа обеденного перерыва, чтобы сотворить «дополнительную любовь», и все были довольны. Но однажды Астра призналась, что она готовится устроить свою судьбу, что у нее появился воздыхатель, который уже пару раз у нее ночевал, и, конечно, ему далеко до потенции Коли, но и она же не девочка, чтобы раздумывать в своем холостом положении: – дать или не дать. И они уже подали заявление в загс, но, это ничего не значит, пусть все остается, как было, и Николай приходит днем, и ей это даже удобно.

Николай, конечно, был ущемлен в своем самолюбии, но трезвый рассудок подсказывал, что все закономерно и правильно. В своем понимании истины, и будучи математиком, склонным к точным формулировкам, Николай сформулировал для себя: – любовные похождения, случайные связи или просто разврат, никогда и никак не должны влиять на родных, на семью, детей в первую очередь. Такова мораль, которой он следовал до конца жизни. А жизнь, по его понятию, была не удавшейся. Ему по причине призывного возраста не пришлось учиться в математическом учебном заведении и не удалось применить свои способности, которые он сознательно развивал в себе с детских лет.

Возвратился Йоська из Венгрии, обрадовались встрече, во избежание недоразумений Николай все ему рассказал. Встретил полное понимание. Неожиданностей не должно произойти. Вернулся из Венгрии еще один еврей, Матвей, и это возвращение навело на грустную мысль, о национальной политике в кадрах Вооруженных сил Советского Союза.

Но это уже другая история.

Парижанин Мойше Фраерман

Пока военная служба автора проходила в Прикарпатском Военном округе Советского Союза, и тематика, и события, описываемые в этих рассказах в какой-то степени связаны с западными городами Советской Украины.

Писать о городе Бердичев, и не написать о его наиболее характерных обитателях – грех несусветный.

Характерные жители пятидесятых годов, да и до вторжения немцев в 1941 году – патриархальные евреи, со своим патриархальным укладом, со своими обычаями, с «идыш», что является отчасти жаргоном, и языком общения, и способом выразить мысль, чтобы не понимали «гойи», окружающиеся и с интересом прислушивающиеся. Хотя, надо отдать должное, на городском рынке сплошь да рядом можно было услыхать, как бойкая украинка из ближней деревни активно торгуется на идыш со старой еврейкой, продавая ей цыпленка.

В 1950 году на улицах Бердичева появился странный субъект. Худощавый, с горбатым носом, рыжеволосый, явно семистский представитель человечества, но странно для советского города одетый. В брюках, забранных в икре на резинку, гольфы и ботинки, легкое демисезонное пальто, на голове – берет, с какой – то эмблемой, и все это аккуратно содержалось, во-время чистилось, и имело до поры приличный вид. Вся одежда имела недвусмысленный военизированный цвет. Хаки. В те поры можно было встретить на каждом шагу человека в полувоенной форме, но форме российского образца, а здесь было не Советское, да еще человек совершенно не знал русского языка, а на идыш и он не понимал и его воспринимал с трудом. Он говорил на иврите, чем приводил в изумление каждого, с кем пытался пообщаться. Этого языка еврейская (Бердичевская) община в бытовом обиходе не знала, а, старики, помнившие молитвы и талмуд, или вымерли, или были в военные годы фашистами расстреляны.

По Указу, подписанному И. В. Сталиным, и опубликованному во всем мире, каждый, кто в революционные времена покинул территорию Советского Союза, мог обратиться в консульство по мету временного проживания, и ему обеспечивалась виза для возвращения на Родину.

А Мойше в своей Франции молился на коммунизм. Он читал К. Маркса, увлекался утопическим коммунизмом, и, как только закончилась вторая Мировая война, уволился из Английских вооруженных сил, где был успешным в военных делах лейтенантом, освобождал родную Францию, и явился в Советское посольство в начале 1949 года. Семья его во Франции во время войны была полностью уничтожена немцами. Ему ничего не стоило объявить себя выходцем из Бердичева, желающим возвращения на свою историческую родину. И такое право он получил, а, оказалось, что юношеские мечты о коммунистическом обществе, о коллективном радостном труде, о совершении трудовых подвигов с песней – только утопия. И никому, ни в Бердичеве, ни во всем государстве не нужен был человек, закончивший Сорбонну, воевавший в союзных войсках, и готовый активно включиться в созидательный труд, послевоенного восстановления Советской экономики.

Прибыв в начале 1950 года в СССР, он приехал в вожделенный Бердичев, и не нашел ничего, на что распространялись его надежды. Из литературы он знал, что в Советском союзе лишь два-три города, где веками проживают евреи, а, следовательно, есть община, и есть возможность контакта. Ни организации, занимающейся трудоустройством, ни места для проживания перемещенных лиц, ни просто условий для первичного устройства на новом месте, ничего этого он не обнаружил в городе, о котором мечтал, как о городе большого порядка и больших перспектив, и возможностей.

При горисполкоме был человек, занимающийся трудоустройством безработных граждан, вернувшихся после войны на родину. Но и здесь он не мог ничего доказать, в силу своего незнания русского языка, тем более украинского, незнания местных порядков и обычаев, и в связи с отсутствием у него свидетелей, которые могли бы подтвердить факт проживания его родных в этом городе, хотя бы до революции. И деваться ему было некуда, да и еврейская община в те времена существовала в Бердичеве на полулегальном положении. Ведь всякие национальные формирования, особенно по религиозному признаку, властями преследовалось. Человек оказался в положении, когда возвращаться некуда, и вперед идти невозможно.

Нашлись, правда, добрые люди, которые познакомили его с одной дамой, живущей одиноко, она работала на базе плодоовощторга. База располагалась на территории бывшей крепости – монастыря «кармелитов». Жить у этой дамы, хоть она и была без мужа, его высокая мораль, и провинциальные устои не позволяли, хотя Хая, так звали женщину, и устроила Мойше на базу грузчиком, куда брали постоянно лиц, без определенного рода занятий, и с которыми ежедневно рассчитывались, чтобы не нести ответственности за них, как за штатных работников.

Таким образом, хоть и временно, но вопрос трудоустройства был решен, хоть это было не то место, года должен работать человек, знающий в совершенстве три языка (французский, английский, немецкий), да еще и иврит. Его знания были на уровне лингвиста. В среде грузчиков его встретил еще один изгой общества, некто Тюрин, который тоже был специалистом – языковедом, владел несколькими языками, и ранее преподавал в Житомирском педагогическом институте иностранную литературу. Его уволили с лишением всех ученых степеней, за «космополитизм», это так в те времена с легкой руки члена политбюро Жданова называли всех, кто пользовался достижениями мировой культуры и науки. За это были закрыты журналы «Звезда» и «Ленинград», за это претерпевали гонения многие писатели, в том числе Зощенко, Ахматова и другие. Дурость доходила до того, что запрещались песни и танцы типа танго, фокстрот, линда и пр. И это преследовалось силами комсомольских патрулей на танцплощадках, с участием милиции. Девушек в брюках задерживали, и разрезали брюки до ягодиц.

Так этот «товарищ» Тюрин посоветовал Мойше обратиться в Бердичевский педагогический институт с просьбой предоставить ему место преподавателя, куда Мойше при первом же свободном времени и сходил, но ему было отказано под тем соусом, что он не знает в достаточной степени русского языка.

Но знаний и методов изучения языков у Мойше было значительно больше, чем у специалистов института. Не теряя времени, Мойше взял один из романов Золя, переведенный на русский язык, оригинал на французском ему нашел Тюрин, и, по методу Генриха Шлимана (в три месяца один язык), используя все свое свободное время, приступили к работе. Произношение русского ему ставил сам Тюрин. К концу первого месяца Мойше уже знал наизусть тридцать страниц русского текста, и бегло читал по-русски. Дальше работа пошла более продуктивно, он старался разговаривать по-русски постоянно и к концу второго месяца ему удалось прочесть на русском языке половину тома, а разговорная речь его была еще бедна, но абсолютно правильна, почти без акцента. В течение трех месяцев с хорошим учителем и правильным использованием методики Мойше уже свободно разговаривал на русском языке… Жить им приходилось здесь —же, в закутке подсобного помещения, что в значительной степени облегчало руководству базы сбор грузчиков в случаях, когда приходили ночные транспорты, то ли железной дорогой, то ли автомобильным, что в те времена было не часто. А официально их все равно на должности не оформляли. Но для бездомных это было удобство, да в тепле и при свете.