Вадим Огородников – Жизнь-море. Волны-воспоминания (страница 10)
Второй его поход в институт носил характер уже принципиальный, он уже знал русский язык, но, трагический, его на следующий день арестовали, поставив в вину якобы сокрытие своего знания русского. Конечно, он был арестован по заявлению дирекции института. Бдительные дураки искалечили человека. Допросы начались немедленно. Спецам от НКВД (тогда уже КГБ) очень хотелось отрапортовать о задержании важного шпиона, но результаты допросов ни к чему не привели. Через год у Мойше открылся туберкулез, чему было причиной крайнее истощение организма и те условия, в которых он пребывал уже длительное время. К нему применялись и методы физического воздействия. Он начал выступать и писать на протоколах допросов, что требует встречи с французским консулом и возвращения на родину во Францию, так как, СССР в его услугах по восстановлению разрушенного народного хозяйства не нуждается, что дирекция института его обманула, и, пообещав принять на работу после того, как он изучит язык, в приеме ему отказала. Поняв бесперспективность в получении от него данных о шпионской деятельности, и во избежание международных осложнений, после доклада в Москву, НКВД его выпустило с предписанием срочно поступить на работу в институт, но прежде – досдать в Киевском институте иностранных языков предметы, которые не изучались в Сорбонском университете, как Марксизм, диалектический и философский материализм. Конечно, он должен был дать подписку о неразглашении порядка и методов работы Народного комиссариата внутренних дел.
Пришлось ехать в Киев, где, к чести администрации института, надо сказать, его приняли хорошо, представили место в общежитии и оформили лаборантом, с определенным окладом, который давал возможность худо – бедно существовать, питаясь в студенческой столовой, и вести практические занятия со студентами по разговорной речи, что понравилось и ему и студентам. Он оказался едва ли не единственным носителем французского языка в институте. Его быстро полюбили как специалиста, а со сдачей экзаменов все отодвигалось и отодвигалось, поскольку не было указаний от министерства и разъяснений, выдавать ли ему диплом общесоюзного образца. Несколько раз его посещала Хая, не теряющая надежды связать с ним свою судьбу, воспламенялось взаимное чувство, подогреваемое отсутствием личной жизни у сорокалетней Хайи и длительным воздержанием нашего француза. Они уже пообещали друг другу пожениться, как только он вернется в Бердичев. Время проходило, а указаний от министерства не было, хотя Мойше говорили, что запрос в министерство высшего образования Украины неоднократно посылался.
Пришлось ему самостоятельно обращаться в министерство, и ответ пришел довольно оперативно: – после сдачи социально-экономических предметов и на основании французских документов о высшем образовании – выдать диплом общесоюзного образца.
Провожали вновь испеченного выпускника всем курсом, один из студентов привез из дома свежего, молодого вина, студентки приготовили скромный, но праздничный стол, перед поездом выпили по стаканчику, пошли на вокзал пешком, по всему бульвару Шевченко, мимо интуриста, Владимирского собора, и дальше, до улицы Коминтерна. По бульвару неслась легкомысленная хоровая французская песенка, «Жанетта взяла свой серп…». У Мойше, временами набегали слезы, он неоднократно повторял, что это студенческое братство ему живо напоминает прогулки студентов по Елисейским полям.
До Бердичева поездом езды четыре часа, и вскорости его встретила Хая, с которой он уже никогда не расставался. Шел 1952 год. Через год у Мойше и Хайи родилась дочь. Смелый шаг сильно взрослой дамы, но и счастье обоим. А еще через год умер Сталин, начались новые времена, новые правители пытались делать новую политику, все по – другому, но через пару —тройку лет стало ясно, что, в сущности, ничего не изменилось. Продолжался принцип «культа личности», к этому уже давно привыкли и правители, и народ, все те-же тюрьмы и лагеря, все те – же статьи при осуждении, Реабилитированы многие, посаженные и расстрелянные при Сталине и Берии, Ежове, но на место реабилитированных попадали уже другие, по другим претензиям и прегрешениям.
А семья Фраерманов пребывала в состоянии относительного благоденствия. Хая нянчилась с маленькой Софочкой, Мойше был принят преподавателем пединститута на кафедру иностранного языка, и, надо сказать, работал с энтузиазмом. Возмечтал о написании диссертации по теории артикля, и успешно сдал требуемые экзамены по кандидатскому минимуму уже через полтора года своей работы. Руководил его диссертацией прфессор из Киевского института иностранных языков, уда он систематически ездил на консультации. Вот, только здоровье оставляло желать лучшего, ходил с палочкой, припадая на левую ногу, и принимал все виды лечения, доступные в те времена. Очень боялись в семье заразить маленького ребенка, и он лишний раз на рисковал взять дочку на руки, хотя любил ее безумно, как может любить отец в зрелых годах, единственного ребенка.
К нему начали ходить несколько инженеров завода «Прогресс», которые собирались поступать в аспирантуру и нуждались в совершенствовании своих знаний иностранного языка. Он умудрялся давать одновременно урок английского и французского языков, в которых был непревзойденным для Бердичева знатоком. Преследования вроде прекратились, не вызывали, не допрашивали. Он продолжал использовать Шлимановский метод, но не всякий готов был вызубрить наизусть целые абзацы на непонятном языке. Но наиболее стойкие – осваивали, и успешно. Появились дружеские отношения с офицерами Бердичевского гарнизона, с теми из них, кто интересовался иностранными языками и скорейшим их изучением. После занятий задерживались надолго, слегка выпивали, слегка спорили, обсуждали литературные произведения золотого века и современности, но никогда не говорили о политике, это была больная и опасная тема. Для всех.
Хая поражала всех своей неорганизованностью, неряшливостью, и неприспособленностью к семейной жизни, хотя очень старалась. В доме ни одна вещь, кроме книг и конспектов хозяина, не лежала на месте. Детская одежда могла неделями лежать на кухонном столе, и ее не могли найти, потому, что кухонные дела делались на обеденном столе, кастрюли с недоеденной пищей стояли и на полу, и на всех подоконниках, а не чищенная обувь была разбросана по всей квартире. Мойше этого всего старался не замечать, а, только походя, между прочим, убирал все, что попадалось под руку, и старался каждой вещи определить свое место, но его усилий хватало ненадолго. И надо радоваться, говорил он, что ребенок ухожен и накормлен. А ребенок, действительно, был красивый, весь в коричневых кудряшках, (папа рыжий, а мама жгуче-черная), веселое личико и постоянно широко раскрытые пытливые глазки. На эту девочку заглядывались на улице люди. С ней приятно было находиться рядом любому, даже незнакомому человеку. Все время звучали ее вопросы: «А почему, а зачем, а что это, а кто это?».
Конечно, люди, которые брали у него на дому уроки, не могли не обсуждать состояния его внутрисемейных взаимоотношений, и Хайкиной неряшливости. И, даже а еврейской среде общеизвестное обобщение неаккуратной женщины – «Хайка», люди говорили, что это пошло от нее.
Мойше, со временем стал не спешить домой. Раньше бывало, имея двухчасовый перерыв в занятиях, он спешил побывать дома, но все чаще стал проводить время в библиотеке, или попросту мог сесть и отдыхать на садовой скамеечке в сквере напротив института под солнечными лучами. Наблюдал жизнь, созерцал мир, без выражения мыслей и эмоций.
Однажды к нему на скамеечку подсела женщина, довольно интересная, модно, но не вызывающе одетая, с ухоженными руками и лицом, она напоминала библейскую картину, ею просто хотелось любоваться, что с удовольствием Мойше и делал. Она отозвалась на его заинтересованный взгляд довольно быстро, они познакомились, ее зовут Маргарита, и она работает на местном спиртзаводе технологом, была в деканате института по своим учебным делам, поскольку учится в Киевском институте пищевой промышленности, заочно, и ей нужно здесь сдать некоторые экзамены. Это допускается практикой заочного обучения – сдача отдельных экзаменов, в другом институте по месту постоянного проживания.
Разговор носил беспредметный и довольно игривый характер, в результате которого выяснилось, что Рита довольно развитый, коммуникабельный собеседник. С ней было легко и необязательно. Можно было обсуждать любой вопрос без натяга и проблем.
На следующий день это свидание повторилось, что само по себе не было удивительным, если не считать того, что к концу часового общения они оба были готовы встретиться в третий раз, уже заинтересованно и преднамеренно. И она предложила встретиться на завтра, но уже не здесь, а на соседней улице, в садике своей тети. Назвала адрес. Сказала, что будет его ждать в два часа дня у ворот дома. Это рядом, и никого ничем не обязывает, но уже без любопытных взглядов студентов и преподавателей.
Ничего особенного, но в спокойной обстановке домашнего садика. И среди дня. У Мойше возникло масса противоречивых чувств, а с другой стороны, никто ничем никому не обязан, а легкий флирт и легкое приключение – никогда не помешают настоящему мужчине. Даже интересно. И он, как гимназист, ждал этой встречи, даже по окончании рабочего дня прошел по той улице, посмотрел на частный дом, под зеленой металлической крышей, который утопал в зелени яблонь, вишневых деревьев и крупных кустарников, типа сирени и черемухи. Он уже знал дом, к которому должен подойти завтра.