Вадим Огородников – Жизнь-море. Волны-воспоминания (страница 11)

Ночью ему снились самые невероятные вещи, мерещились встречи с женщинами в веселых кварталах Парижа, Бордо, Лондона. День тянулся неинтересно и медленно, студенты отвечали глупости, и он их останавливал, академические часы, казалось, стали в два раза длиннее. А в назначенное время, выждав еще минут пятнадцать, он появляется по указанному адресу с трепетом душевным, во всем теле, никак не соответствующему его сорокачетырехлетнему статусу. Рита ждала его. Она сразу взяла его за руку и провела по кирпичной дорожке вглубь сада, где находилась увитая растениями беседка, скрытая этими растениями и от всего мира, и от дома, и от сада. Рядом с беседкой стоял врытый в землю столб, к которому был закреплен простой рукомойник. Ему сразу предложили помыть руки, что было уже само по себе приятным элементом, характеризующим встречающий его дом. Правда, никаких движений и звуков от дома не доносилось. Его портфель с документами она взяла и занесла в беседку.

Внутри беседка была довольно просторная, в ней могли сесть за стол человек десять, а вокруг стола были устроены широкие лавки, покрытые овчиной, а может кожухами, так, что в крайнем случае и при нужде на них удобно было прилечь. Одна лавка была несколько шире остальных, что давало возможность на ней лежать свободно. На столе стояла в тарелках легкая закуска, в трех графинах были различные виды настойки (недаром технолог спиртзавода) и бутылка модного в те поры, болгарского сухого вина. Все это слегка удивило нашего гостя, но он не показал вида и удивления таким приемом. Ожидалось нечто интересное, и это интересное было невдалеке. На вопрос, что он будет пить, вино или водку, настоянную на травах, он ответил, что лучше водку на орехах. Так называемую на Украине «Горихивку», когда режут ореховые плоды молочно-восковой спелости вместе с зеленой кожурой и на этом настаивают водку или самогон. Напиток приобретает незабываемый аромат, сопровождающийся терпкостью кожуры ореха.

Выпили, слегка закусили домашней колбасой, не ожидая долго, она налила по второй, а пилось удивительно легко, с приятностью необыкновенной. Говорили ни о чем, обсуждали напитки и закуски в сравнении с государственными. К вину не дотронулись, предпочитая крепкие настойки, и вскорости последовало предложение «на брудершафт», обычное в случаях, когда мужчина и женщина выпивают накрепко, наедине друг с другом. Они сидели у стола через угол, но для ритуала «брудершафт» она пересела к Мойше поближе и уже не меняла своего положения, находясь в непосредственной близости от него. Мойше почувствовал себя молодым, успешным, красивым и легким. Забылись и дневные заботы, и студенты, не вспоминалась и семья. Все утонуло в некотором забытьи и оторванности от внешнего мира. Это образовался мирок, ограниченный зелеными стенками беседки. Казалось – МЫ, и никого больше. И он чувствовал рядом хорошо тренированное тело молодой женщины, и она возбуждала в нем массу желаний.

Обняв ее левой рукой в момент поцелуя, он уже не отпускал ее, а Рита все тесней прижималась к нему, и уже между ними не осталось пространства и расстояния для мысли, и они почувствовали, что не смогут не принадлежать друг другу.

Когда он потянулся еще к одному поцелую, она встала, и потянув за лацканы своего платья, расстегнула одним движением с десяток пуговиц, на которые это платье было застегнуто. Наверное, она долго тренировала этот трюк, он был ошеломляющим. Под платьем на ней кроме трусиков ничего не было, а грудь представляла собой два девственных шара, к которым, казалось, никогда не касалась рука. Желание в нашем герое было возбуждено, и он даже не опомнился, как она помогла ему раздеться и через секунды они уже растворились в состоянии страсти. И эта страсть была обоюдной, и эта страсть, казалось, лишила их разума, во всяком случае Мойше, уж очень давно этого с ним не случалось, и он довольствовался ленивой любовью Хайки, которая иного в супружестве не представляла. Акт повторился, и, казалось, он будет длиться вечно, настолько гармонично они слились в этом действии. Опытная Рита налила бокалы вином, и усталость, и жажду, и первую смущенность произошедшим – как рукой сняло. Но, вечерело, и надо было это свидание заканчивать, и оба восприняли наступающую вечернюю пору, как звонок об окончании урока, завтра будет снова день. И этот день повторился несколько раз, но приходило к концу время Маргаритиного отпуска для сдачи экзаменов, а с окончанием этого времени появлялись новые трудности во встречах, новые сложности, новые задачи, а насовсем расставаться не хотелось. По меткому ее выражению: – «И тяжко нести и жалко бросить».

Она вышла на работу, пару раз они еще после рабочего дня встречались, но это было уже сложно и неудобно. В очередной раз он сообщил Маргарите, что едет в Киев на пару дней, для консультации по диссертации. Это вызвало мгновенную реакцию, что можно встретиться в Киеве и пожить вместе в гостинице, и это было бы замечательно. И началась обоюдная подготовка к поездке, она организовала себе командировку, заказ гостиницы через спиртпром, номера, правда разные, но одиночные.

Они получили номера в гостинице «Москва» (здание бывшего главпочтамта) в конце Крещатика, на пятом этаже, с южной стороны. В номерах постоянно ярко бушевало солнце. Эта пара контрастно смотрелась на широкой кровати, голая, освещенная ярким, правда осенним солнцем, но для сентября в столице Украины были безоблачные яркие дни. В Первомайском парке, недалеко от гостиницы, еще не закрылась выставка цветов.

Они лежали рядом, ни о чем не думая, только чувственное созерцание друг друга владело ими. Ее тело было спортивным, загорелым, хорошо тренированной пловчихи, с узкой талией, хорошо развитыми бедрами и грудью, пышные волосы в начале любовной сцены были заплетены в косу, а сейчас растрепаны живописно. Он, отличался худобой, но с хорошо развитым торсом, развитыми мышцами рук и ног, совершенно без намека на подкожный жир, но уже тронутый сорокачетырехлетним увяданием и слегка измучен недавно перенесенным туберкулезом. Румпель его библейского носа хорошо выделялся, но гармонично смотрелся с остальными членами тела. Голые тела их очень естественно, даже красиво выделялись на белых простынях и просились к продолжению любовных утех, хоть ими и владела, кратковременно, физическая усталость, но она каждый раз проходила, и они были готовы к следующим подвигам снова и снова. Так продолжалось двое суток, с небольшими перерывами для консультаций для Мойше, и чтобы отметить командировочное удостоверение Риты. Рита сопровождала Мойше в каждом его посещении института, доводила до аудитории, терпеливо ждала в коридоре. Однажды даже после консультации заглянула в аудиторию, посмотреть на профессора. На третьи сутки надо было возвращаться домой, билеты были куплены заранее, к поезду они прибыли на такси за десять минут до отправления, постаравшись не потерять ни минуты на свободе, относительной свободе.

На Бердичевском вокзале они попрощались, в спокойной манере.

Рита спокойнее Мойше, как будто просто возвращались с рабочей поездки. Прощались тепло, но трепет юношеский был в рукопожатии Мойше, поцелуя не получилось. В родном краю на людях не рискнули.

Эта история стала достоянием двух друзей Мойше, обучающимся у него иностранным языкам, одному инженеру-литейщику с завода «Прогресс», и одному офицеру танковых войск. Видно неспокойно было у него на душе, коль он нашел в себе силы поделиться сокровенным, тайной души и тела, «величайшей тайной», как писал об этом Лев Толстой. Так, что пришлось его, Мойше, даже успокаивать. А он живо переживал этот роман, тем более, что не должно было это отразиться на внутрисемейных отношениях. И не отразилось. Они любили, каждый со своей страстью и своим восприятием действительности. И никакого цинизма. Любовь возвышает. Не всех. Будни учебного года выравнивали настроение, создавали занятость, отвлекали от мыслей о прелюбодеянии. Мойше занимался и со студентами, и с приходящими учениками, и готовил к изданию заказанную руководителем диссертации статью, и было совершенно незаметно его волнение и обеспокоенность тем, что Рита не появляется и не ищет встречи. Бессонными ночами его преследовали мысли о неосуществившихся надеждах на государство сплошного благоденствия, коммунистического общества и всеобщей справедливости. Его мечты и чаяния, сравнивание социалистического общества с идеями утопического коммунизма, прочитанными трудами Дидро, Вольтера, Монтескье и других потерпели крах. Он всей своей теперешней жизнью должен оплачивать трагедию неудавшегося опыта построения коммунистического общества.

А тем временем, на конспиративной квартире, в пятиэтажном доме напротив рынка, Рита докладывала майору КГБ Алферову.

«Задание выполнено, прослежены все связи и контакты подозреваемого Фраермана. Пыталась неоднократно выяснить его политические взгляды, но кроме преданности учению К. Маркса о коммунизме, никаких подозрительных мыслей он не высказывал. Подозрительных контактов или порочащих знакомств не выявлено. Дальнейшая разработка подозреваемого нецелесообразна.»

«Ну что ж – сказал Алферов, – мы можем закрывать еще одно висящее на нас дело. А ты придешь в пятницу к шестнадцати часам за новым заданием».