Вадим Носоленко – Тысячелетник: Истоки (страница 4)

Морф тихо зарычал, и я положил руку на его голову, успокаивая.

– Похоже, в игру вступает новый игрок, – сказал я, глядя на странный вихрь тумана. – Или очень старый.

Мы покинули депо, оставив тело для полиции. Я знал, что детектив Найт будет озадачен новой жертвой, не соответствующей почерку предыдущих убийств. Возможно, это заставит его копать глубже. А может, и обратиться за помощью.

Туман сгущался, когда мы возвращались к моему убежищу. В его клубах мне чудились лица – лица всех тех, кого я потерял за тысячу лет. И чьи-то еще, лица тех, кого я еще встречу.

Одно из них особенно четко проступало в белесой мгле – женское лицо с зелеными глазами, преследовавшее меня веками.

– Она возвращается, – тихо произнес Морф, поднимая морду к небу. – Туман приносит её.

Я не ответил, но внутри знал, что он прав. Тысячелетний цикл подходил к завершению. То, что началось в лесах каменного века, должно было получить свое разрешение здесь и сейчас.

И я знал, что не готов к этому.

Глава 3: Лицо в тумане

Ночь медленно отступала, но до рассвета оставалось еще несколько часов – достаточно, чтобы вернуться в убежище. Я шел по опустевшим улицам, где фонари отбрасывали бледные круги света на мокрый асфальт. Туман, казалось, следовал за мной, обволакивая ноги и цепляясь за плечи.

Морф был непривычно молчалив, погруженный в свои мысли. Его обычно уверенный шаг стал осторожным, настороженным. Он то и дело останавливался, оглядываясь по сторонам, словно ожидая нападения из темноты.

– Ты чувствуешь это? – наконец спросил он.

– Да, – ответил я, не останавливаясь. – За нами наблюдают.

Это ощущение преследовало меня с момента, как мы покинули депо. Словно чей-то взгляд, тяжелый и пронзительный, следил за каждым моим движением. Но сколько бы я ни вглядывался в тени, источник этого взгляда оставался неуловим.

Мы свернули на Ривер-стрит – старую улицу с фасадами зданий в викторианском стиле. Когда-то это был респектабельный район, теперь же – забытый уголок города, где время замерло столетие назад. Я любил эти места за их ненавязчивое напоминание о прошлом.

Внезапно Морф остановился, его тело напряглось, а шерсть встала дыбом.

– Впереди, – его голос в моей голове звучал напряженно.

Я проследил за его взглядом. В тумане, на перекрестке, стояла фигура. Женский силуэт, неподвижный, словно статуя. Она была слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но что-то в ее позе, в наклоне головы, заставило мое мертвое сердце сжаться от предчувствия.

Я сделал шаг вперед, и фигура исчезла, растворившись в тумане.

– Постой! – невольно вырвалось у меня.

Я бросился вперед, несмотря на предостерегающий рык Морфа. Она не могла уйти далеко – не так быстро. Но когда я достиг перекрестка, там никого не было. Только туман клубился вокруг фонарного столба, словно живое существо.

И запах – едва уловимый аромат полевых цветов и свежей земли. Запах, который я не чувствовал тысячу лет. Запах моего дома, моего племени, моей…

– Это невозможно, – прошептал я.

Морф подошел ко мне, принюхиваясь.

– Она была здесь, – подтвердил он. – И она не человек.

Я знал это. Знал с того момента, как увидел силуэт в тумане. Она не могла быть человеком – не спустя столько веков.

Мы продолжили путь в молчании. Ощущение наблюдения исчезло, но его место заняло что-то другое – тревожное предвкушение, словно перед грозой.

Когда мы наконец добрались до убежища, первые намеки на рассвет уже окрашивали небо на востоке. Я опустился в кресло, устало закрыв глаза. События ночи требовали осмысления.

Молодой вампир в депо, тело как подношение, странный запрос, и теперь – эта фигура в тумане… Все это складывалось в узор, который я пока не мог разгадать.

– Это началось, – тихо произнес Морф, устраиваясь на своей подушке. – То, чего ты избегал веками.

– Что именно? – спросил я, хотя в глубине души уже знал ответ.

– Возвращение, – его глаза встретились с моими. – Они возвращаются. Все они.

Я откинулся в кресле, позволяя воспоминаниям затопить сознание. Воспоминаниям о времени, когда мир был проще, и одновременно – бесконечно сложнее.

Франция, 1347 год

Дождь лил стеной, превращая улицы Парижа в грязные реки. Я стоял под сводами Нотр-Дам, наблюдая за процессией кающихся, движущейся к собору. Чума косила население города, и люди обращались к Богу в отчаянной надежде на спасение.

Я жил в Париже уже почти два десятилетия, выдавая себя за итальянского купца. Эпидемия не пугала меня – болезни смертных не затрагивали мое бессмертное тело. Но смерть, царившая вокруг, делала охоту слишком легкой и оттого лишенной азарта.

В то утро я заметил ее впервые – молодую женщину, помогавшую больным у стен собора. Ее темные волосы были спрятаны под капюшоном, но я видел ее лицо – бледное, с ярко-зелеными глазами, которые, казалось, светились изнутри.

Что-то в ней заставило меня замереть. Знакомые черты, которых я не мог видеть никогда прежде. И все же – ощущение, что я знаю ее, было неодолимым.

Весь день я наблюдал за ней, следуя на расстоянии. Она переходила от одного умирающего к другому, предлагая воду, утешение, молитву. Никакого страха заразиться, никакой брезгливости. Только бесконечное сострадание в глазах.

Когда наступила ночь, я решился заговорить с ней. Она как раз покидала последнего пациента, когда я возник из тени перед ней.

– Вы делаете благородное дело, мадемуазель, – сказал я на безупречном французском.

Она не вздрогнула, не испугалась – только подняла глаза и посмотрела на меня с таким спокойствием, словно ожидала этой встречи.

– Они нуждаются в помощи, – ответила она, и ее голос отозвался во мне странным эхом воспоминаний. – И в надежде.

– Боюсь, надежды мало, – заметил я. – Чума не отпускает своих жертв.

– Все мы чьи-то жертвы, месье, – она слегка улыбнулась. – Вопрос лишь в том, признаем ли мы это.

В ее словах звучал подтекст, который я не мог полностью расшифровать. Словно она говорила о чем-то большем, чем смертная болезнь.

– Могу я проводить вас? Ночь опасна даже для тех, кто не боится чумы.

– Для меня ночь не опаснее дня, – она поправила капюшон. – А есть вещи страшнее чумы.

– Например? – я невольно шагнул ближе, заинтригованный.

– Забвение, – она посмотрела мне прямо в глаза, и на мгновение мне показалось, что она видит меня насквозь – не маску итальянского купца, а древнее существо под ней. – Когда ты забываешь, кто ты.

Ее слова поразили меня как удар. За столетия я действительно начал забывать – свое племя, свою человечность, даже свое настоящее имя.

– Кто вы? – спросил я, уже зная, что не получу прямого ответа.

– Меня зовут Мария, – она отступила на шаг. – А вас, месье?

Я мог назвать имя, под которым жил в Париже. Или любое из сотен других имен, которые использовал за века. Но вместо этого с моих губ сорвалось:

– Эша.

Имя, которое я не произносил так давно, что почти забыл его звучание.

Она кивнула, словно подтверждая что-то для себя.

– Доброй ночи, Эша. Берегите себя от забвения.

И прежде чем я смог ответить, она скрылась за поворотом. Я бросился следом, но улица была пуста – словно она растворилась в воздухе.

Все последующие дни я искал ее у стен собора, в приютах для больных, на улицах города. Но она исчезла так же внезапно, как и появилась.

А через неделю в Париж пришел он – Демитрий, которого я не видел почти столетие. Мой собственный «ребенок», обращенный мной в минуту слабости, и ставший моим величайшим разочарованием.

Я помнил нашу последнюю встречу в горах Трансильвании, его обещание отомстить за то, что я отверг его методы, его жестокость, его стремление к власти.

Где-то в глубине души я знал, что появление женщины с зелеными глазами и приход Демитрия связаны. Но лишь много позже я понял, как именно.

Воспоминание растаяло, когда первый луч солнца проник сквозь щель в шторах. Я вздрогнул и поднялся, чтобы задвинуть их плотнее. Даже для древнего вампира прямой солнечный свет был неприятен – не смертелен, как для молодых, но болезнен и ослабляющ.

– Она предупреждала тебя и тогда, – заметил Морф. – Как делает это сейчас.