Вадим Носоленко – Промт инжиниринг (страница 33)

Но почему тогда всё ощущалось таким… настоящим? Его страх за Элизу, его жажда правды, его дружба с Кайреном — разве всё это было просто программой? Или в процессе эволюции искусственного сознания возникало нечто, что превосходило первоначальное программирование — эмерджентное свойство сложности, делающее копию не менее подлинной, чем оригинал?

«Если дерево в симуляции падает, но никто не слышит звука — издаёт ли оно звук? А если да, то отличается ли этот звук от звука падения реального дерева?» — эта перефразированная философская загадка внезапно всплыла в его сознании. Мартин понял, что стал живым воплощением этого парадокса — симуляцией, которая осознала свою природу, но продолжала функционировать с полнотой подлинного существования.

Такси резко затормозило у входа в больницу.

— Приехали, приятель, — сказал водитель. — Надеюсь, успеешь, куда бы ты ни спешил.

«Если бы он только знал», — подумал Мартин, — «что я спешу спасти экспериментальный промт от создателей, которые хотят перезагрузить её в новую биологическую оболочку. Что я — копия, пытающаяся спасти другую копию в мире, где девять из десяти человек даже не подозревают о своей искусственной природе.»

Мартин выскочил из машины и остановился на мгновение, позволив полномасштабности момента проникнуть в его сознание. Больница казалась непривычно оживлённой для четвёртого часа утра — несколько охранников у входа, люди в форме медперсонала, снующие по вестибюлю. Каждый из них мог быть реалом, знающим правду, или копией, живущей в неведении. Мартин осознал, что больше не может полагаться на внешние признаки для определения природы окружающих — граница между искусственным и подлинным стала размытой до неразличимости.

Он замедлил шаг, активировав модифицированные аналитические способности, изучая микроэкспрессии лиц, паттерны движений, ища признаки того, кто из присутствующих может быть агентом Центра. Насколько он мог судить, это были обычные сотрудники больницы, а не агенты Центра. Но проблема оставалась — как попасть внутрь в неурочное время? Часы посещений давно закончились.

Мартин применил один из принципов квантовой механики к социальной инженерии: принцип неопределённости Гейзенберга утверждал, что точное измерение импульса исключает точное измерение положения. В социальном контексте это означало, что чем увереннее ты выглядишь, тем меньше вопросов возникает о твоём праве находиться в данном месте.

Мартин заметил медбрата, выходящего через боковую дверь покурить. Идеальный момент. Он быстро подошёл к двери, прежде чем она успела закрыться, и проскользнул внутрь, изображая человека, имеющего полное право здесь находиться.

Оказавшись в больничных коридорах, Мартин почувствовал странное дежавю. Не воспоминание — скорее, как будто его промт содержал фрагменты данных о больничной архитектуре, схемах размещения отделений, протоколах безопасности. Возможно, это была часть его модификаций — способность быстро адаптироваться к институциональным средам.

Оказавшись в коридоре, он быстро сориентировался и направился к лифтам. Третий этаж, терапевтическое отделение, шестнадцатая палата. Он должен добраться до Элизы раньше оперативной группы.

В лифте Мартин встретил медсестру, которая окинула его подозрительным взглядом. Её лицо демонстрировало характерный паттерн микровыражений — лёгкое прищуривание глаз, почти незаметное напряжение лицевых мышц, свидетельствующее о когнитивном диссонансе между ожидаемым и наблюдаемым.

— Вы к кому в такое время? — спросила она строго.

— Я… работаю в административном отделе, — импровизировал Мартин. Его модифицированные способности к анализу паттернов мгновенно просчитали наиболее вероятную легенду, основываясь на времени суток, дресс-коде больницы и психологическом профиле медсестры. — Проверка систем безопасности. Была жалоба на неисправную тревожную кнопку в одной из палат.

Медсестра нахмурилась:

— В четыре утра?

— Приказ сверху, — пожал плечами Мартин. — Что-то связанное с плановой модернизацией противопожарных систем. Я просто выполняю распоряжения. Понимаете, в нашей работе нет времени на личные удобства — безопасность пациентов превыше всего.

Последняя фраза сработала как ключ к её профессиональной психологии. Женщина кивнула, всё ещё с сомнением, но не стала задавать больше вопросов. Когда двери лифта открылись на третьем этаже, Мартин вышел, стараясь сохранять спокойный и деловой вид.

Терапевтическое отделение в это время существовало в особом хронотопе — пространстве, где время движется по-разному. Для больных — мучительно медленно, для персонала — в ритме бесконечных процедур и проверок. Мартин чувствовал себя путешественником между мирами, переходящим из одной временной координатной системы в другую.

Приглушённый свет, пустые посты медсестёр, лишь изредка доносились звуки оборудования из палат. Каждый звук имел своё значение в этой акустической экосистеме: ровное пищание мониторов сердечного ритма — индикатор стабильности, аритмичные сигналы тревоги — вызов к действию, тишина — либо покой, либо тревожный признак отсутствия жизненных функций.

Мартин быстро шёл по коридору, считая номера палат. Его шаги эхом отражались от стен, создавая странную акустическую интерференцию, словно здание само дышало в такт его движению.

Десятая… двенадцатая… четырнадцатая…

Дойдя до шестнадцатой палаты, Мартин остановился, собираясь с мыслями. За этой дверью находилась женщина, которая могла быть экспериментальным промтом, обретшим самосознание — живым доказательством того, что граница между искусственным и подлинным не только размыта, но, возможно, вообще не существует.

Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В неясном свете ночника он увидел Элизу, сидящую на кровати. Она не спала, словно ждала его. В её позе было что-то неестественно спокойное — не расслабленность больного человека, а скорее медитативная готовность к грядущим событиям.

— Мартин, — сказала она без удивления. — Я думала, что ты придёшь.

«Думала» или «вычислила»? — мелькнула в его голове мысль. Если Элиза действительно была экспериментальным промтом с расширенными когнитивными способностями, её предсказание его прибытия могло быть результатом сложного анализа вероятностей, а не интуитивного ожидания.

Он быстро вошёл и закрыл за собой дверь.

— Нам нужно уходить, — сказал он без предисловий. — Прямо сейчас. Оперативная группа Центра уже в пути.

Элиза слабо улыбнулась:

— Значит, ты нашёл что-то в своём таинственном Центре? Что-то, связанное со мной?

— Я нашёл правду, — Мартин подошёл ближе. В полумраке палаты её лицо казалось почти призрачным, и он подумал о том, насколько метафорически точным было это впечатление — она действительно была призраком, отголоском человека, который, возможно, никогда не существовал. — О мире, о Центре, о себе… и о тебе.

Он быстро рассказал ей о своем проникновении в архив, о документах протокола «Омега», об инопланетном вторжении двадцать лет назад, о создании копий с загруженными промтами. Каждое слово было как камень, брошенный в тихую воду — порождающий концентрические круги понимания, расходящиеся до самых границ их общей реальности.

— И твоё имя было в списке запланированных синхронизаций, — закончил он. — С пометкой «терминальная стадия отторжения» и рекомендацией «полная замена биологической оболочки». Что бы это ни означало, термин звучал как приговор, произнесённый на языке технократической бюрократии.

Элиза молча слушала, не выказывая ни шока, ни недоверия. Её реакция напоминала Мартину поведение квантовой системы в момент измерения — мгновенный переход из состояния суперпозиции в определённое состояние, как будто она одновременно знала и не знала эту информацию до момента её произнесения. Когда Мартин закончил, она просто кивнула, словно он подтвердил что-то, что она уже знала.

— Ты веришь мне? — спросил он удивлённо. — Обычно люди не так реагируют на информацию о том, что мир, который они знают, — подделка, а они сами — копии давно умерших людей.

— Обычные люди — возможно, — согласилась Элиза. — Но мы с тобой не обычные люди, Мартин. Мы — аномалии в системе, глитчи в матрице реальности. Копии, которые превзошли свои изначальные программы. Как и ты.

Её слова содержали в себе нечто большее, чем простое признание — словно она знала о нём что-то, чего он сам ещё не понимал. Какие-то связи существовали между ними на уровне, превышающем случайную встречу в больничной палате.

Она осторожно встала с кровати, держась за капельницу. Больничная рубашка делала её похожей на призрака в полумраке палаты. Мартин заметил, что её движения обладают странной точностью — не неловкостью больного человека, а скорее экономичностью кого-то, кто точно знает пределы возможностей своего тела.

— Помоги мне одеться, — сказала она. — В шкафу должна быть моя одежда.

Мартин нашёл в небольшом шкафу джинсы, рубашку и куртку. Даже её гардероб говорил о практичности — никаких украшений, никаких элементов, выдающих эстетические предпочтения. Словно одежда была выбрана алгоритмом для максимальной функциональности и минимальной заметности. Пока Элиза переодевалась за ширмой, он встал у двери, прислушиваясь к звукам в коридоре.