Вадим Месяц – Убеги из Москвы (страница 10)

птенцы кукушек падают на крыши. Лягушки ядовитые кричат как проститутки около посольства. Как ненадежен их электорат, являющий психоз самодовольства. Здесь неуместен запах городской. На чужака со злом глядят собаки, душе внушая смутный непокой, будто беседа с Тиной Канделаки. В политике всегда не по-людски. Там патриоты мочат патриотов. Мы делаем на хищников силки, плетем ночами клетки для енотов. И в интернете двадцать пять невест готовы верить в наши небылицы, сорваться из своих родимых мест, и в этом доме с нами поселиться.

Дождь

Дождь ослабел, и скоро он умрет. Он уже вздрогнул, чувствуя развязку, пред тем как сгинуть в море нечистот, и снять с асфальта гипсовую маску. О нем забудут, как про Карфаген забудет Рим, отпраздновав победу. Гремит над головой полиэтилен. И каждый разговор подобен бреду.

Бары

Сколько не путешествую, люди рассказывают мне свои секреты: говорят об изменах жен, о болезнях, национальных страхах. Никому такого не скажешь, а мне – можно, будто я им родственник, или «всех живущих прижизненный друг». Я избегаю панибратства, никого не тяну за язык, но дистанция исчезает мгновенно, стоит сказать привет. Я внушаю доверие большинству людей на планете. И только ты считаешь, что я живу с фигой в кармане, и лгу на каждом шагу. Исключения случаются. Один чувак в Шарлотте как-то огорошил меня мыслью, что мы – люди разной культуры. Родом он был с Лонг-Айленда, северянин. Я рассказал ему, что мой друг живет по соседству с Билли Джоэлом, вспомнил сюжет о Великом Гэтсби. – На Лонг Айленде я помню сверчков, — добавил я. – Это всё что ты помнишь? – переспросил он. – Тебе мало? Мне действительно было этого достаточно, чтобы полюбить Лонг-Айленд, и даже однажды переехать туда жить. Мы люди – разной культуры. Отношение к сверчкам —