Вадим Месяц – Поклонение невесомости (страница 18)
я вёз твою матку за тысячу миль.
Много дней подряд.
Она там плыла, как лицо в серьгах,
в фотографических мозгах,
как царевна в серебряном гамаке.
Раскачиваясь в глубоке.
Из морей выпрыгивали киты,
и глубины на миг становились пусты.
И цветастые клéвера вороха
вплетались в коровьи потроха.
Голограмма
Нет солёнее ветра, чем суховей.
У океана лишь два лица.
Одно – в дуге молодых бровей,
другое – в оспине мертвеца.
На земле есть россыпь цветных церквей,
все похожие на отца,
словно женщины, судьбой своей,
выходят из-под резца.
Земля черепиц, черепах, червей
копошащаяся пыльца,
пред которой сколько ты ни трезвей,
всё равно упадешь с крыльца.
Неизвестно, каких голубых кровей
в лесах – нету им конца, —
надрывается трелями соловей.
Он не вылупился из яйца.
Shell beach
Лес бы совсем одурел, собрав междометья
наших бесед. И я вспоминать не стану.
Проглоти моё сердце. И я не замечу.
Только выведи меня к океану.
Разбери бурелом, взломай телесные клети,
доведи до последнего часа в этом столетье.
Они падали накрест, они проспали столетья.
Их стволы тянули слезу в трухлявые трубы.
Сколько буду идти, столько буду стареть я.
Иди рядом со мной. Подожми свои губы.
И, сорвав с паутин очертания птицы и крысы,
мы прошли сквозь кулисы.
Мы разгладили травы. Легли животами в скалах.
Стало ясно, что чему соприродней.
Океан ворочал глазищами в мутных обвалах,
он поднимал горбы в битых кристаллах.
И только далёкий огонь корчмы новогодней
выделял место души во всей преисподней.
Он расширял свой объём в неизмеренной лени,
купаясь в корыте слепым большеногим младенцем.
Безгрешные раздвигались его колени,
ломая пастушьи миры с соловьиным коленцем.
И четыре зрачка, опустившие взоры с карниза,
ждали очередного его каприза.
Он сушил свои крылья на безымянных утёсах,
пятернёй на них выцарапывал своё имя.
Истоптанный виноград на крестьянских лозах
топорщился, изливаясь сквозь чёрное вымя.
И, навеки смыкаясь с таким же рыбачьим небом,
он делал луну просолённым хлебом.
У него были плоские лбы, наподобье налима.
Он вытягивал к берегу илистые ладони.
Его тело было настолько необозримо,
словно солнце, рассыпавшееся на троне.
Он купал на волнах одного за другим великана.
Он был океан, где другого нет океана.
И две головы свешивались с вершины, 
