И ты вновь навек прощался,
так ни с кем и не встречавшись.
Видел в небе птичьи стаи…
листья… снег… флажки вокзала…
засыпая… исчезая…
Но ничто не исчезало.
Тот же быстрый взгляд ребёнка,
убегающий из кадра, —
и вот-вот тебе вдогонку
хлопнет дверь кинотеатра.
«Это в памяти и вечно на слуху…»
Это в памяти и вечно на слуху:
на далёкий путь врывается состав.
Замирает, рассыпается в труху,
за собой двенадцать жизней наверстав.
Так и каждая счастливейшая весть,
в нежных пальцах превратившаяся в ложь,
погибает, понимая, что ты – есть
и, как прежде, глядя в полночь,
что-то ждёшь.
Опыты со снегом
Под вечер город сделался скрипучим,
словно под ухом жёсткое перо
бессонницы, и можно слышать
хруст снега,
семейные прогулки стариков
(которым тоже до сих пор не спится)
или трёхногий бег смурных дворняг.
Наверно, лучше оставаться дома.
К тому же холод, всюду грабежи,
по крайней мере судя по газетам…
А если и враньё, то всё равно
у тётки нет билетов на трамвай.
Если идти, то только на проспект.
Сперва в один конец, потом обратно,
гадая, почему губернский воздух
так пахнет разворошенным костром.
И, может, стоит вспомнить о любви.
Под фонарём уютно, как на кухне.
Здесь к тишине приучены с рожденья
и разве что приезжего бьёт страх.
Зимою город – как военный плац,
такой же жадный до любого звука,
что стоит чиркнуть спичкой посильнее —
и где-то передёрнется затвор.
Поэтому гуляем не спеша.
Желательно – на войлочной подошве.
Оставив в стороне приют вокзалов,
казармы и родильные дома.
Злые дети
От медной монетки, щепотки света,
упавших когда-то на дно колодца,
вода, вспоминая про Архимеда,
однажды тебе на ладонь прольётся.
Песок обратится ржаной мукою,
устав рассыпа́ться на мокрых плёсах.
Попробуй на это махнуть рукою,
легко затеряться в чужих вопросах.
Не всё ли равно, кто построил город,
на благо сложив свои белы кости?
Покуда поэт остаётся молод,
он может поехать в любые гости.
Есть люди, чьи корни питает воздух,
лаская их до ледяного срока,
но и на суде при усталых звёздах 
