Вадим Месяц – Книга отца и сына. Последние битники (страница 3)

Очнулся в хорошо обставленной землянке. Кто-то поддерживал здесь порядок со времён войны. Жар не спадал. Я лежал под потасканным фронтовым одеялом, настолько влажным, что его можно было отжать. Удивительно, что в человеке так много воды. Я понимал, что это моя вода. Я признавал в этой воде свой родной пот, узнавал себя. Отец сидел за столом и чистил автомат Шмайссера. Увидев, что я проснулся, нехорошо ухмыльнулся, прицелился мне в лоб и передернул затвор. Я был для него непосильной ношей. От такого балласта на костылях в пути надо избавляться. Я попытался свыкнуться с этой мыслью и опять уснул.

Когда проснулся в землянке было полно народа. Несколько дурнопахнущих мужчин, размышляющих о судьбе государства. Отец участия в разговоре не принимал, лишь иногда шептал что-то зловещее. Я слушал их в полудреме, догадываясь, что провалялся без сознания несколько дней. Мужики говорили о недавней вылазке в город, считали деньги. Пили самогон, закусывая его копченой свининой. Мне было приятно проснуться в каком-никаком, но обществе. Прекрасным было даже то, что меня никто не пристрелил и не бросил на произвол судьбы.

– Продай мне его, – говорил плешивый старик Клаусу. Он стоит не дороже свиньи. Тебе – только обуза. Мне – хороший работник.

– И что он будет делать?

– Работать у меня на ферме.

– Хитришь ты, Рудольф. Он тебе нужен для другого дела.

Они продолжали пить до утра. Подслушивать их разговоры мне не хотелось. Я уснул опять, чтобы проснуться в центре большого незнакомого города в многоэтажном доме. Внизу шумели автомобили, звенели трамваи, прогуливались женщины в умопомрачительных шляпках. Я загляделся на собачку одной из них. Джек-рассел. Одно из самых умных существ на планете.

– Хочешь такую? – спросил меня подошедший сзади Рудольф. – Будешь хорошо работать – будет у тебя и собачка, и девка, какую только пожелаешь.

Оказывается, отец проиграл меня этому Рудольфу в карты. Дурак. Лучше бы продал.

Мальчик на костылях

Во времена, когда я первый раз сломал ногу, отец шлялся по заграницам. Считалось, что он зарабатывает деньги, но теперь то мне ясно, что это не так. Он также брился с сигаретой в зубах, смотрел на гири, чистил сапоги, пил и волочился за женщинами. Просто это происходило в других странах. Я не был уверен, существует ли он на самом деле. Тетки показывали мне фотографии какого-то мужика, с головы до ног покрытого татуировками, но он интересовал меня не более, чем какое-нибудь пятнистое животное в зоопарке.

В тот вечер мы с соседкой прыгали со шведской лестницы на спортивные маты, расстеленные на полу. Я расхрабрился уже настолько, что прыгал с самой верхней ступеньки. Это было ужасно весело. Подниматься и лететь в неизвестность. Я ещё не знал, что есть такой кайф как невесомость. Хорошо, что мы не прыгали вниз головой. Могли. Мы были совершенно безбашенные дети.

Потом маты разъехались, и я приземлился левой ногой на бетонный пол – буквально воткнулся в него ногой. Боль оказалась настолько сильной, что на мой крик прибежали соседи. Трубчатые кости по моим сведениям – самые крепкие, но моя сломалась. Кровавый осколок прорвал кожу бедра, которая мгновенно стала синей. Я орал как умалишенный. Тетки приносили бинты и компрессы, но потом догадались вызвать няньку, которая жила в соседней деревне. Она и повезла меня на скорой помощи по поселковым больницам. В ней был какой-то глубокий женский инстинкт, который не позволял отдать меня в ненадежные руки. Меня просто приковали бы к койке на несколько месяцев, положив на растяжку. И нога срослась бы криво. Я знаю это, потому что именно так это случилось со мной потом. Я ломал бедро в этом месте четыре раза.

В ту ночь Женевева устроила меня к хорошему хирургу, который той же ночью сделал мне операцию. В полую часть кости он вставил мне железную палку, убрал осколки, наложил гипс, который через пару месяцев сняли. Тем же летом я бегал вдоль берега моря и не было конца моему счастью. Я научился ловить руками чаек. Люди одобрительно посматривали на меня. Эти летающие крысы порядком всех достали.

Если я жил с родственниками или в приюте, со мной постоянно случались неприятности. Я отравился протухшей черной икрой, которой тетка кормила почетных гостей десятилетиями, и угодил в реанимацию. Возвращаясь из булочной, попал под милицейский мотоцикл с коляской. Коляска ударила меня в живот, выворачивая кишки наружу, и отбросила к кирпичной стене. Менты проехали мимо. Сидящий в коляске снял фуражку в знак приветствия. Тетки обращаться в милицию не стали. Как менты будут наказывать сами себя? Когда мои рёбра окрепли, я спалил ночью их будку на трассе. Сотрудников внутри не было. Деревянное строение вспыхнуло как шалаш. Участковый приходил к нам, но ему сообщили, что я нахожусь на лечении в санатории. Они бы все равно выследили меня. Тетки сдали меня в интернат. Там у меня воровали одежду, сигареты и переносной магнитофон (два раза). Я выследил вора, и вломил ему вентилем от дворового крана, надетым на пальцы, так, что у пацана посыпались зубы. У него были родители, они грозились подать на меня в суд. Я не мог ни откупиться, ни вымолить прощения. Меня отчислили и тетки перевели меня в другой интернат. Продвинутый. Здесь народ был зациклен на национальном вопросе.

– Я не знаю своей национальности, – сказал я. – Это – лишнее знание.

– Родители у вас есть?

– Полагаю, что есть.

– И какой они у вас национальности?

– Полагаю, такой же как я.

– Так какой же?

– Не знаю. Но я не хотел бы об этом знать.

В этой школе мне почему-то дали кличку Спиноза. Понятием национальности я пользовался в меру надобности. Если мне нужно было притянуть к себе людей, я относил себя к их роду-племени. Если испугать, говорил, что я – нацистский преступник. Придурки доносили на меня учителям, но те не решались раздувать столь щекотливой темы.

Лодочник

Отец завалился в интернат, пьяный и начищенный как пятак. Клаус был великолепен. Он подкупил охранника, успел потанцевать с уборщицей. Вошёл в барак, и решил повеселить мальчишек. Нас было шестнадцать человек, лежащих на пружинных койках, в этой спальне. Вагабонд походил между кроватями, разглядывая нас. Я поначалу не узнал его. Он был в фуфайке, с цифрами на спине. Я понимал, что все, что связано с отцом, никогда ничего не значит. “T-948-TUG”. Что-то про речной флот. Он мог написать эти знаки сам. Мог украсть куртку у лодочника.

– Итак, – спросил он важно. – Надеюсь, ваши отцы – алкаши? Так, сучье отродье?

Дети заворчали. Многие были из неблагополучных семей, некоторым было негде жить. В нашей группе было две сироты, вообще ничего не знающих о своих родителях. Отца это не смущало. Он считал источником всех детских бед – пьянство взрослых, но к смертным грехам этого не относил. Так распорядилась жизнь, говорил он философски.

– Наверное, уже пробовали пиво? – продолжил он в назидательном тоне. – Прекратите это сейчас же. Станете уродами, как я.

Ребята рассматривали его, не зная, как реагировать.

– Пьянство – болезнь моего поколения, – говорил он. – Вы должны придумать для себя другую болезнь. Здоровый человек не может считать себя полноценным. Несчастья подстерегают его на каждом шагу. Черти любят чистюль. Как только увидят чистую душу – тут же вцепятся в нее. Никакого алкоголя. Никакого табака. Вы должны изобрести для себя что-то новое.

– Мы играем в карты. На деньги. – Нерешительно сказал скромный парень, чья кровать стояла у батареи. – Этого тоже нельзя делать?

– Я не говорю, что нельзя, – сказал отец. – Делать можно все, что угодно. Важно, чтобы это было – т в о и м. И, если ты нашел себя, с тобой никогда ничего не случится.

Удивительно, но мой папаша никогда не лежал в дурдоме. Я не очень разбираюсь в психических расстройствах, но Клаус Вагабонд представлял собой целый букет отклонений от нормы. Изучая его реакции, можно было писать диссертации и учебники.

– Заберите меня отсюда, – раздался голос Владика, самого мелкого из нас.

Он подошел к папаше и обнял его за ногу. Отец с изумлением погладил его по голове и даже посветлел лицом от нахлынувших чувств.

– Куда же я тебя заберу? – растерянно пробормотал он. – Я и сам пришел сюда, чтобы переночевать.

– И меня, – закричал мальчишка, спящий у батареи. – Не хочу здесь больше оставаться.

Интернатовцы облепили его со всех сторон, умоляя забрать с собой на большую землю. Я оставался лежать в постели, понимая, что этот мужик вряд ли может мне помочь.

– Я могу покатать вас на лодке, – отозвался Клаус после некоторых раздумий. У меня есть ключи от всех лодок на лодочной станции. Могу посадить вас в эти лодки – плывите, куда хотите. Движение – жизнь. Каждый день – что-нибудь новое. Лед встанет только через неделю. За неделю можно прожить прекрасную жизнь и достойно умереть. Хотите? Я сплавляю вас вниз по течению, а сам остаюсь здесь на ночлег.

Отец мой был поразительно щедрым и предприимчивым человеком. Кто-то из мальчишек стрельнул в него стальной скобкой из рогатки на тонкой резине. Попал в щеку. Удар оказался настолько болезненным, что папаша сел на пол, прикрыв лицо руками.

– Ну держитесь, суки, – прошептал он, и вытащил из-под обшлага телогрейки огромную черную гюрзу. Змея осматривала будущие жертвы и угрожающе шипела.