Вадим Месяц – Книга отца и сына. Последние битники (страница 1)
Вадим Месяц
Книга отца и сына. Последние битники
«Ваш папаша сам ещё не знает, что ему делать. То думает, что уйдёт, а другой раз думает, что останется. Всего лучше ни о чём не беспокоиться, пускай старик сам решит, как ему быть. Около него два ангела. Один весь белый, так и светится, а другой – весь чёрный. Белый его поучит-поучит добру, а потом прилетит чёрный и всё дело испортит. Пока ещё нельзя сказать который одолеет в конце концов.»
«Ли Бо, я всё время о тебе думаю, пока опустошаю эти бутылки вина.»
«Доброе утро, последний герой.»
© В. Месяц, 2023
© Русский Гулливер, издание, 2023
© Центр современной литературы, 2023
Часть первая
Восток
Смерть телевизорам
Сейчас много треплются о моем отце, показывают по телевизору его фото, называют садистом и наркоманом. В новостных промежутках мелькает какая-то карлица, чуть младше меня, которая вытягивает шею к людям как издыхающая черепаха и кричит «вы украли у меня детство». Нефтяные компании украли у неё детство, лесорубы вырубили ее леса, астронавты пробили у неё над головой озоновую дыру. Она даже в школу не ходит, пока эту дыру не заштопают. Люди давно не убивали друг друга в больших количествах и забыли, что такое трагедия. Кто-то украл у них детство, и они теперь превратили в него всю оставшуюся жизнь.
Пусть моего папашу обсирают на каждом углу, а в приюте каждая набожная сволочь пытается погладить меня по голове, я не перестану повторять, что мой отец мне мое детство подарил. Вам, говноеды, такое детство и не снилось. Существование, лишенное опасности, лишено смысла. Ты должен ожидать смерти в любой момент. Только тогда у тебя появляется вкус к жизни.
Не знаю будут ли у меня дети – отец отшиб мне детородные органы – но, если дети будут, я стану для них таким же, как он. Хорошего человека может воспитать только сволочь. Не могу себе представить противоположного. У нормальных людей всегда вырастают подонки. Ненормальным – везёт.
Нужно жить, не думая. Не надо париться, размышляя, какой бутерброд купить. Какой фасон стрижки выбрать. Отец брал все, что попадётся под руку: жратву, деньги, янтарь, украшения, хорошую обувь. Если он что-то любил, то хорошую обувь. Такую в которой можно ходить и по дерьму, и по паркету, если почистить.
Еще он любил брать билеты на самолеты или поезда.
В зависимости от того, сколько у него на тот момент было денег. Он чувствовал, что место обитания нужно менять и тут же переезжал, куда заблагорассудится.
Это происходило мгновенно. Случалось, среди ночи.
Он собирал чемодан и пытался свалить, пытаясь оставить меня одного в какой-нибудь общаге или притоне, где мы часто с ним ночевали. Я с детства привык быть начеку. Я научился читать его мысли. Он не хотел убежать от меня. Я не был ему в тягость. Он просто забывал о моем существовании, когда, как он говорил, «дорога позвала меня в путь». Я слышал щелчок у него в голове. Ловил его за сборами и садился рядом. И мы выходили на улицу, пахнущую весенними почками и недавним дождем, и шли на вокзал. Я – на костылях.
Он – в свеженачищенных сапогах.
Ангелы-хранители
То, что с ним не соскучишься, это – хорошо. Но меня не надо веселить. Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-нибудь занимался мною. Отец покупал мне какой-нибудь конструктор или лего, а сам напивался до нужного ему состояния. Я увлеченно собирал модели кораблей, автомобилей, храмов, небоскребов. Мне было достаточно этого для счастья. Особенно, когда задание получалось. Не понимаю смысла дружбы, общения. Вынести вчетвером с приятелями несгораемый шкаф из квартиры – нужное, понятное дело. Помочь товарищу в драке, особенно если у тебя есть свинчатка или нож, благородный поступок. Пилить дрова двуручной пилой удобнее. Но остальное то, что? Чувства?
Папаша был нужен мне не потому, что постоянно наполнял мою жизнь риском, а потому что рядом с ним я чувствовал себя в безопасности. Как за каменной стеной. Большую часть времени он был пьян, вел антиобщественную жизнь, в любой момент был готов попасть в тюрьму или под поезд. Но мне с ним было спокойно. Алкогольное самоубийство, которое от тщательно практиковал, меня не смущало. Я не изменил бы своего мнения, если бы он вскрывал себе каждый день вены. Что бы он ни делал – с ним ничего не могло случиться. Он был волшебным, заговоренным. Я ощущал животным образом, что рядом со мной находится иной человеческий вид. Быть может, инопланетянин.
Постороннее люди говорили, что он заключил сделку с дьяволом, но большей глупости не придумать. К выгоде, даже самой примитивной, он относился с брезгливостью. В сбербанке или у нотариуса ни разу не был. О существовании биржи или лотереи не знал. В азартные игры играл редко, а если играл, всегда выигрывал. В жизни ему что-то помогало, факт. Сверхъестественная или ещё неизвестная науке сила. Сила помогала папаше. А папаша невольно помогал этой силой мне.
Он часто попадал в ситуации, в которых другой человек отдал бы концы. Прыгал с поезда на полном ходу, лазал по крышам, воруя постельное белье, переворачивался на автомобиле, но при этом необъяснимым образом оставался цел. Один раз машину занесло на ледяной дороге, она ударилась о столб электропередачи, потом о скалу по другую сторону серпантина. Встала на бок и вернулась в первоначальное положение – на колеса. Папаша даже не вылез из салона. Вдавил клюшку и поехал дальше, посетовав на плохую погоду. Как-то отобрал кинжал у декоративного черкеса. Выхватил оружие из ножен. Горец был вдвое крупнее папаши, а пьяный отец едва стоял на ногах. У черкеса было при себе и другое оружие: он весь был увешан тесаками. Черная папаха придавала ему еще более зловещий вид. А отец схватил нож и побежал вдоль набережной. Татарин не стал ускоряться. Дождался, когда отец устанет и сядет на лавочку. Он подошел к нему и молча протянул руку. Отец вернул клинок. Я поначалу думал, что папаше сейчас отрежут голову. Но абрек неожиданно оказался тихим и интеллигентным.
Особая история у отца была с бродячими собаками. Пьяный он лез к ним обниматься, какой бы угрожающий вид они не имели. Он обнимал и бешеных собак, из пасти которых лились ядовитые слюни. Прохожие замирали, ожидая увидеть смертоубийство. Но собаки неожиданно успокаивались, доверчиво смотрели папаше в глаза. Он мог бы стать укротителем львов или акул.
В его решительности было что-то завораживающее.
Алкоголь придавал ему сил и вдохновения. Но отец чувствовал, что ему можно, а что нельзя. Он экономил внимание своих ангелов-хранителей. В его поведении была своя логика и смысл. Он испытывал себя и других то ли ради развлечения, то ли для перехода на иной уровень бытия. Состояние бытового сознания презирал. Как поэт или рок-музыкант постоянно пытался выпрыгнуть из кожи, быть на взводе. Мне было уютно быть рядом с таким шальным человеком. На порядочных людей я не мог положиться. Предсказуемость – прямая дорога в смерть.
Папиросочка, гири и книга
Папаша забавно брился. Это запоминалось. Мужчины бреются по-разному. В подходе к этому делу проявляется их темперамент, жизненный опыт, менталитет. Отец не пользовался пеной для бритья, кисточкой для намыливания и опасной бритвой. Старомодные и новомодные штучки прошли мимо него стороной. Подходя к умывальнику, он прежде всего закуривал. Потом тщательно намыливал руки мылом, чтобы перенести пену на шею и щеки. Брился многоразовой бритвой «Жиллет», обыкновенной. Идея заключалась в том, чтобы закончить процедуру до того, как прогорит сигарета. Не испортить ее водой, не выронить изо рта. Ну и самое главное – хорошо пробриться. Без остатков щетины и царапин. Папаша выполнял все это бессознательно. Привык когда-то и – более не изменял привычке. Если с водными процедурами что-то не удавалась – день был испорчен. Трудно сказать, что являлось для него испорченным днём. Он сознательно превращал каждый божий день в руины, чтобы утром тяжело вздыхать. Я спросил его как-то, раскаивается ли он за вчерашнюю драку в аптеке (виноват в ней был он сам), но он дернул головой в мою сторону и отчеканил словно девиз жизни:
– Я никогда не раскаиваюсь.
Утренняя зарядка его была необычной. В домах, где нам приходилось ночевать, часто попадались спортивные тренажеры, гантели, гири. Отец, с похмелья любил уставиться на какую-нибудь из гирь и о чем-то напряжённо думать. О чем можно думать, глядя на кусок чугуна, я не знаю. Отец знал, и подолгу глядел на гири каждое утро, о чем-то размышляя. Иногда он брал гирю себе в кровать, клал на колени как домашнее животное и гладил по чёрным округлым бокам. Он разговаривал с этим железом, корил его за что-то, давал напутствия. Поднимал несколько раз над головой, чтобы проверить сколько сил в нем ещё осталось. Сил оставалось немного. Человек может прожить очень долго, если у него даже совсем мало сил. Просто нужно ничего не делать, экономить энергию. Папаша так и поступал. Он не делал ничего общественно полезного, но и общественно бесполезного тоже не делал. Если бы не необходимость иногда двигаться и маниакальная склонность к перемещениям, он мог бы лежать на кровати всю жизнь и прожить до ста лет. Жизнь предполагала действие, что папаше казалось слишком хлопотливым. Спать летаргическим сном, что практически равнозначно смерти. Лежать пьяным на кровати и делать вид, что погружён в счастливые воспоминания.