Вадим Кузнецов – Лунные цепи (страница 4)

На площади уже толпились другие рабы — лесорубы в рваных шкурах, от которых пахло хвоей и смертью; плавильщики с лицами, обожжёнными дочерна, и руками, покрытыми блестящими шрамами-ожогами; земледельцы, с ног до головы покрытые серой пылью корна, похожие на движущиеся статуи скорби. Все они стояли, понуро опустив головы, и ждали. Чего — никто не знал, но от этого ожидание становилось ещё невыносимее.

Шахтёров поставили сзади, у самых ворот. Валангис вглядывался в мельтешение лиц, пытаясь найти знакомые черты, кого-то из пятерых, с кем его захватили в ту роковую ночь в Рании. Но в этом море измождённых, похожих друг на друга призраков узнать кого-то было невозможно. Они все стали одним целым — многоголовым существом по имени Страдание.

— Что-то не так, — прошептал кто-то справа. Голос дрожал, как тростинка на ветру. — Нас никогда всех разом не собирали. Это… это к худшему.

— Заткни пасть, пока язык не отрезали! — прохрипел надзиратель, выступив из тени. Его кнут свистнул в воздухе, не задев никого — пока что. Но угроза висела в воздухе, осязаемая, как холод стали. Шёпот стих, словно его и не было.

— Атрон, зачем это? — едва шевеля губами, почти беззвучно спросил Валангис, уставившись в спину впереди стоящего.

— Увидишь, — так же тихо, с бездонной обречённостью в голосе ответил Атрон. — Сейчас явится тот, в чьей длани держится наша жизнь и смерть. Форднир Угнетатель. Правая рука Тёмного Повелителя на севере. Мясник, что прикончил Дресканию.

— Ты видел его?

— Дважды. Первый раз — когда меня сюда приволокли в цепях. Второй — когда бунт давили. — Атрон замолчал, и Валангис не стал расспрашивать дальше. По дрожи в его голосе было всё ясно и без слов.

Над площадью, подобно клыку, вонзённому в брюхо неба, вздымалась башня. Не строение, а воплощённая угроза, высеченная из чёрного, непроницаемого камня, пропитанного ненавистью и страхом. Её шипастые, окованные железом врата были столь огромны, что могли бы пропустить легендарных великанов Утмуна. Лишь один узкий балкон, похожий на выброшенный вперёд кулак, торчал из стены на восточной стороне. На его ограждении трепетало на ледяном ветру знамя Чёрного Повелителя — алое полотнище с кругом, внутри которого оскаливалась морда дракона.

— Когда-то здесь была Башня Орла, — тихо, как молитву, произнёс Атрон, заметив взгляд Валангиса. — Самое красивое строение Капит-Ориса. На вершине стояла статуя из белого мрамора — орёл с распростёртыми крыльями, покрытый чистым золотом. Ночью её освещали факелы, и казалось, что над городом парит огненная птица, хранительница королевства. — Он сглотнул, и голос его сорвался. — Форднир велел её стащить тросами. Переплавить. Из этого золота, говорят, отлили цепи для самых строптивых рабов. Поэтично, да?

Валангис ничего не ответил. Какие могут быть слова?

И в этот миг на балконе, словно материализовавшись из самого мрака, возникла высокая фигура. Форднир Угнетатель. Владыка Цитадели. Даже издалека от него исходила аура леденящей, абсолютной власти, не терпящей ни возражений, ни сомнений. Его доспехи были аристократичной, отточенной версией лат стражей — менее громоздкие, более изящные, но от этого не менее смертоносные. Чёрная сталь, обитая кроваво-красной медью, по которой вились замысловатые узоры — то ли руны погибших языков, то ли магические заклятья, то ли просто узоры, призванные устрашать. Со спины свисал потёртый, местами прожжённый плащ с вышитой драконьей мордой. Не парадное одеяние, а боевой плащ. Плащ палача.

Лица не было видно — голову скрывал шлем с Т-образной прорезью забрала. Но глаза… глаза горели изнутри тусклым, нездоровым красным светом, как угли в давно остывшем пепле, всё ещё хранящие жару тления.

— Внимание, черви! — его голос, металлический, громкий, усиленный магией или простой медной трубой, перекрыл вой ветра и ропот толпы. Он резал слух, как пила по кости. — Вы неплохо служите. Ваши жертвы угодны Повелителю.

Он сделал паузу, и в этой паузе ветер стих, словно прислушиваясь.

— Скоро его тёмное воинство сметёт жалкие королевства Картемира, и наступит новая эра! Эра Силы! Эра, когда сильный берёт то, что хочет, а слабый служит или умирает под ногами победителей! — Форднир шагнул вперёд, к самому краю балкона, опёрся руками в латах на перила. Весь его вид излучал холодное, надменное величие. — Парадис падёт. Дарат падёт. Утмунские карлики сгинут в своих тёмных норах. Гитхаронские леса сгорят дотла, а Великолесье станет пепелищем, где будут пастись наши твари!

По толпе прошёл сдержанный, гулкий ропот — приглушённый, полный ужаса. Кто-то всхлипнул. У Валангиса сжались кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Гитхарон. Его дом. Его леса.

— Но не всем же ковыряться в грязи и жевать корн! — продолжал Форднир, и в его механическом голосе зазвучала странная, извращённая радость. — Армии нужны новые тела! Сильные тела! Тела, которые могут держать меч, таранить ворота, нести осадные лестницы к стенам городов! Вы, — его рука, закованная в лату с длинными хищными когтями, резко взметнулась, указывая в кромешную тьму за стенами, — вы отправитесь на юг! На войну! Вы будете сражаться! Будете убивать! И если выживете — может быть, обретёте свободу под сенью длани нашего Повелителя!

По рядам пронёсся уже не ропот, а приглушённый гул. Для кого-то эти слова стали глотком мутного, отравленного воздуха — шансом не сгнить заживо в шахте, даже если этот шанс куплен ценой предательства и убийства своих. Для других — последним, самым чёрным кошмаром. Поднять меч на тех, кто остался за стенами? Уничтожить последние островки света?

— Есть желающие?! — рявкнул Форднир, и эхо этого крика прокатилось по площади, ударившись о стены и вернувшись обратно многоголосым, искажённым воплем.

Тишина. Долгая, тягучая, мёртвая. Даже ветер, казалось, затаил дыхание.

А потом из толпы, из самого её сердца, вышла первая фигура. Высокая, сутулая, с лицом, на котором читалась лишь пустота. За ней — вторая. Третья. Несколько десятков теней медленно, словно движимые не своей волей, а невидимыми нитями, выступили вперёд, образуя отдельную, жалкую группу. Добровольцы или самоубийцы? Отчаявшиеся или предатели? Было не понять. Валангис узнал некоторых: старик из соседней штольни, у которого, как шептались, осталась дочь в Парадисе. Молодой парень, что говорил, что лучше умрёт с мечом в руках, чем с киркой в лапах тварей. Женщина с пустым взглядом, потерявшая всех детей в первые дни падения города.

— Отлично! — Форднир захлопал в ладони, и звук был точь-в-точь как удары двух кусков железа друг о друга. — Вы будете первыми! Надеюсь, ваш пример вдохновит остальных! А тех, кто не вдохновится… — он сделал многозначительную паузу, во время которой по спине у каждого пробежали ледяные мурашки, — мы вдохновим сами. По-своему.

Он осклабился — даже сквозь непроницаемое забрало это было видно по наклону головы — холодной бездушной улыбкой, от которой кровь стыла в жилах, и скрылся в чёрной пасти башни, словно её поглотила.

Прорезал воздух багровый, завывающий звук рога — протяжный, первобытный, нечеловеческий. Надзиратели взвыли в ответ, взметая кнуты. И толпа рабов, как перепуганное, затравленное стадо, бросилась врассыпную, к своим загонам. Началась давка, паника, крики. Удары сыпались на отстающих, на споткнувшихся, просто на тех, кто оказался ближе.

Один такой удар, со свистом рассекающий воздух, пришёлся на спину Валангиса, разрезав грубую рубаху и плоть под ней. Боль — острая, ослепляющая, как удар молнии — пронзила всё тело, вытеснив воздух из лёгких. От неё темнота ударила в виски, мир поплыл и накренился. Он рухнул на одно колено, упёршись ладонью в скользкий, холодный камень. В глазах потемнело.

— Вставай! Не сейчас! — чья-то сильная, костлявая рука вцепилась ему в плечо, с силой, неожиданной для этого места, рывком подняла на ноги. Помощник тут же растворился в мельтешении тел, но в эту секунду Валангис поклялся себе, поклялся памятью деда и пеплом Рании, что однажды вгонит древко этого кнута в глотку того, кто стоял над ним. И не только древко. И не только кнута. Всё, до чего сможет дотянуться.

Когда последних рабов втолкали в барак и с оглушительным грохотом задвинули тяжёлые железные засовы, надзиратели, гогоча и толкаясь, потопали на свою варварскую пирушку в отдельную тёплую казарму. Валангис сквозь толстые брёвна стен слышал их визгливый смех, пьяные вопли, звон металла — они напивались какой-то своей, ядовитой брагой, устраивали грубые бои, резались в кости, сделанные, как уверяли самые мрачные слухи, из суставов человеческих пальцев.

Переступив порог, он замер, ослеплённый не светом, а самой переменой.

Резкий, режущий холод снаружи и спёртый, густой, живой воздух внутри столкнулись у него в лёгких. Исчез пронизывающий до костей ветер, сменившись волнами сухого жара от огромного камина — настоящего каменного очага, сложенного из тех самых белых плит, что когда-то мостили парадные улицы Капит-Ориса. Дрожащие, оранжевые тени от его пламени плясали по бревенчатым, закопчённым стенам, оживляя грубые нары, груды потёртых шкур и сгорбленные фигуры людей. И среди этого полумрака, вопреки всему, кипела жизнь.

У самого огня, на корточках, сидели мальчишки лет десяти-двенадцати, с серьёзными, не по годам усталыми лицами, помешивая в огромном закопчённом котле ту самую сероватую жижу — похлёбку из корна. Две девочки, едва доставая до протянутой верёвки, развешивали для просушки портянки и рваные рубахи, от которых поднимался тяжёлый кисловатый пар. В углу, на нижних нарах, старая женщина с удивительно спокойными и точными руками перевязывала гноящуюся рану на ноге седого старика; её движения были медленны и полны неожиданного достоинства, а его лицо, искажённое болью, постепенно разглаживалось, принимая выражение покорной благодарности.