Вадим Кузнецов – Лунные цепи (страница 3)
— Что это? — резко обернулся Валангис, инстинктивно сжимая кирку так, как сжимают рукоять боевого топора.
— Разве не ясно? — В голосе Атрона не было ни удивления, ни страха, лишь привычная, выгоревшая дотла безысходность. Пепел на месте, где когда-то тлело сочувствие. — Это поёт свою последнюю песню мертвец. Раньше или позже её споёт каждый из нас. Сегодня — Барух из Утмуна. Славный был мужик, горняк потомственный. Вчера ещё божился, что доживёт до весны и выпьет за свободу. — Атрон усмехнулся, и звук этот был похож на скрип ржавых петель. — Весны. Здесь, парень, весны не бывает. Здесь только зима. Вечная. Ледяная. И никуда от неё не деться.
Про себя Валангис усмехнулся, оскалив зубы.
— Думаешь, не пытались? — Атрон словно прочитал его мысли, и в его тоне зазвучала горькая, прожиточная ирония. — Ох, парень, ты не первый с таким огнём в глазах. Видел я десятки таких. Сильные. Гордые. Непокорные. — Он замолчал, потёр переносицу грязными, искривлёнными пальцами. — Их костями до сих пор лакомятся твари, что сторожат эти скалы. Углуки на стенах — это ещё цветочки, декорация. За стенами, в ущельях, водятся похуже. Летуны, что видят в темноте, как мы при свете дня. Харакиры, что чуют страх и кровь за пять миль. Отсюда нет путей, парень. Только вход. Глубокая пасть. А выходов у пасти не бывает.
— Выход всегда есть, — пробормотал Валангис, но в самом звуке его голоса, впервые за долгие дни проскользнула трещинка сомнения.
— Да? — Атрон печально, по-стариковски улыбнулся. — Тогда скажи мне, умник, почему я здесь уже четвёртую зиму встречаю?
Тишина легла между ними — тяжёлая, липкая как смола.
— Четвёртый год, — повторил Атрон уже тише, словно признаваясь в самом страшном грехе. — Калерию с Орвитом взяли на третий месяц после меня. Схватили в степи, когда они пытались дойти до Парадиса. Думали, город-государство, крепость света, не падёт. — Он сплюнул, и в слюне была алая нить. — Не пал. Пока. Но беженцев углуки ловят, как кроликов в силки. И продают своим же хозяевам. Рабов, видишь ли, много не бывает. Топливо для войны вечно в дефиците.
Валангис хотел что-то сказать, возразить, выкрикнуть свою ярость, но в этот момент смена подошла к концу. Снаружи, из главного тоннеля, донёсся хриплый, гортанный ор, от которого стыла кровь в жилах:
— Кончайте, отребье! Плесень подземная! На сегодня с вас хватит! Живо собирайте железки и выползайте на свет божий! Хотя какой там свет, хры-хрым!
Рабы, подобные сонму подземных духов, совершили привычные, вымученные движения: сложили затупленные инструменты, взгромоздили скудную руду на скрипучие, неповоротливые тачанки и, выстроившись в две неровные, пошатывающиеся шеренги под прищуренными взглядами тварей, поползли к выходу, навстречу ледяному ветру.
Надзиратели — углуки низшей касты, слишком тщедушные для войны, слишком уродливые даже по меркам своего отродья — расхаживали вдоль шеренг, лениво взмахивая короткими, шипастыми кнутами. Их кожа была цвета заплесневелого камня, покрытая бородавками и сочащимися гнойниками. Маленькие, злобные глазки, налитые желтизной, бегали по лицам рабов в поисках слабины. Но хуже всего был запах — тяжёлая, въедливая смесь гниющего мяса, серы и чего-то кислого, что въедалось в одежду и кожу навсегда.
Один из тех, кто тащил телегу, — молодой парень, по виду с южных равнин, споткнулся о выступающий камень и рухнул на колени, рассыпав жалкий груз. Кусочки руды с сухим звоном покатились по неровному полу. Он попытался встать, оттолкнуться дрожащими руками, но ноги, истощённые до предела, не слушались. Истощение. Обезвоживание. Или тихая смерть, уже подкравшаяся к сердцу.
К нему подошёл надзиратель, причудливо сгорбившись, его корявая тень легла на распростёртое тело, словно саван.
— Устал, мясишко? — голос его был визгливым, скрипучим, каждое слово — как проржавевший гвоздь по стеклу. — Ничего, отдохнёшь! Эй, двое! — он кивком, полным гадкой усмешки, подозвал подельников. — Выведите эту тварь, вдохните в неё бодрости! Ххры-хрым!
Его визгливый смех, похожий на предсмертные судороги птицы, разнёсся по штольне. Два других надзирателя, хихикая, схватили несчастного под мышки и потащили прочь, в один из боковых, тёмных тоннелей, откуда потом долго не слышно было ни криков, ни стонов. Только влажный, приглушённый звук, от которого холодела душа.
Строй замер. Никто не смел пошевелиться, вдохнуть полной грудью. Все знали, что будет дальше. Сломать одного, чтобы запугать сотню. Старый, как мир, принцип рабовладельца.
— А ну-ка, собрать это всё! — рявкнул надзиратель, и удар кнута рассёк воздух и плоть на спине рядом стоящего старика. Тот вскрикнул — коротко, по-детски. Ещё кто-то сдавленно застонал. И под эти визги, под свист плетей рабы, движимые последним, слепым инстинктом самосохранения, бросились подбирать куски руды, швырять их обратно в телегу.
Валангис ловил взгляды своих товарищей по несчастью — в них на миг вспыхивала ярость, животная, первобытная ярость загнанного в клетку зверя. Но тут же её поглощала бездонная, вселенская усталость. Искра гасла, даже не успев разгореться. У них не было надежды. Они даже забыли, какого она цвета.
— Видел? — тихо, сквозь стиснутые зубы спросил Атрон, шагая рядом. — Так каждый день. Иногда дважды в день. Углуки кровь любят. Но не нашу — мы для них грязные, низшие. Они любят зрелище. Им нравится ломать то, что ещё не сломалось до конца.
— Почему вы не сопротивляетесь? — прошипел Валангис, и его пальцы впились в древко кирки так, что побелели костяшки. — Вас — сотни. Их — жалкие десятки.
— Были те, кто пытался, — Атрон покачал головой, и в его глазах отразилась давняя, незаживающая боль. — Два года назад. Бунт подняли плавильщики — больше ста двадцати человек. Отчаянные. Они захватили оружейную, перебили надзирателей в Восточном крыле, почти прорвались к южным воротам. Знаешь, что случилось?
Валангис молчал, уже предчувствуя ответ.
— Форднир выпустил Харакиров. К рассвету от бунтовщиков остались только… куски. И всех, кто не участвовал, заставили на эти куски смотреть. Три дня. Пока вороны и прочая падаль не склевала последние остатки. — Атрон сглотнул, и его кадык болезненно дёрнулся. — После этого, парень, желающих повторить их подвиг поубавилось. Совсем.
Выйдя из утробы шахты, они попали в объятия настоящего бурана. Колючий, продувающий насквозь ветер нёс с собой не снег, а колкую ледяную пыль, смешанную с пеплом и сажей. Он выл в ущельях, высасывая последнее тепло из тел, забиваясь в лёгкие, в глаза, в каждую складку одежды. Рабы инстинктивно жались друг к другу, образуя подобие живого щита против стихии, пытаясь сохранить жалкие крупицы тепла, исходящего от их дыхания.
Небо было сплошной чёрной тканью, без просвета, без намёка на звёзды или луну. Даже днём солнце — редкий, бледный гость в этих краях — с трудом пробивалось сквозь вечную, густую пелену дыма, что поднималась от труб плавилен и кузниц. Валангис попытался вспомнить, когда последний раз видел чистое небо, яркие, ясные звёзды созвездия Орла, под которыми вырос. Не смог. Всего три недели в этом аду — и память уже начинала предательски стираться, как надпись на льду под дыханием огня.
У входа в штольню, подобные изваяниям из чёрного базальта и немой ненависти, стояли стражи. Они были крупнее надзирателей — на голову, а то и на две выше самого рослого человека, — закованные в грубую рубленую сталь, покрытую шрамами и застывшей грязью. Их рогатые шлемы скрывали лица, и лишь из узких прорезей сочился тусклый багровый свет, словно там тлели угли вместо глаз. На их щитах — ростом с подростка — алел символ господина: в кольце кроваво-красной краски оскаливалась морда самого ужасного зверя Картемира — Чёрного Дракона, пожирающего собственный хвост.
Их неподвижный всевидящий взгляд говорил яснее любых слов: они разрубят любого — раба, надзирателя, своего же брата по оружию — без тени сомнения или милосердия. Углуки-воины презирали всё живое, включая себе подобных, но железная, выкованная болью и страхом дисциплина превращала их в идеальные машины убийства. Ходили слухи, что их выращивают в глубоких пещерах на востоке. Что слабых детёнышей пожирают сильные. Что они не знают страха, потому что не знают ничего, кроме повиновения и убийства.
— Не смотри на них, — прошептал Атрон, едва касаясь локтем Валангиса. — Не привлекай внимания. Они чуют страх, как гончие псы. Но они чуют и ярость, и ненависть. И то и другое здесь — смертный приговор.
Колонна, понурая и бесконечная, двинулась дальше, миновала циклопические врата в чёрной зубчатой стене — некогда это были Врата Рассвета, парадный вход в Капит-Орис, где встречали героев и послов с оливковыми ветвями, — охраняемые сотней таких же безликих стражей, и поползла вверх, на главный плац. Дорога была вымощена старым, белым, отполированным тысячами ног камнем, но теперь он почернел от вечной копоти, потрескался от морозов и времени, заледенел и стал скользким, как стекло.