Вадим Кузнецов – Лунные цепи (страница 5)

Где-то в глубине барака, за второй линией нар, девушка пела колыбельную — тихо, дрожащим, но чистым голосом. Валангис не слышал пения с той ночи, когда углуки ворвались в Ранию. Три недели тишины, стонов, приказов и криков — но не песен. И эта простая, почти детская мелодия, знакомая до боли, ударила по нему с такой неожиданной силой, что перехватило дыхание и в глазах на мгновение затуманилось.

Воздух был густым сплетением запахов: едкого дыма, пропотевшей овчины, прелой соломы, сладковато-тошнотворного духа варева — и чего-то ещё. Чего-то простого, глубоко человеческого, почти забытого: запаха дыхания многих людей в замкнутом пространстве, запаха титанического, ежедневного труда по сохранению жизни, пусть самой жалкой. Запаха, отдалённо, извращённо напоминавшего дом. Не тот светлый, пропахший хлебом и травами дом в Рании, с дедовым табаком и смолистым ароматом сосновых брёвен, а его изуродованное, исковерканное подобие. Уют, отвоёванный у всепоглощающего отчаяния по крупицам, по нитке, по горсти тёплой золы.

На мгновение он почувствовал, как сжатые в каменный комок мускулы спины начали невольно разжиматься. Это была не безопасность — безопасности здесь не могло быть по определению, — но передышка. Краткая, хрупкая, драгоценная. И от осознания этой хрупкости в горле встал горький, тугой ком.

— Эй, стоишь как вкопанный! Иди к нам, греться! — окликнул Атрон откуда-то справа, из-за спин собравшихся у огня. Валангис медленно, стараясь не тревожить горящую рану, пробирался сквозь людей. Каждый шаг отдавался тупой, раскалённой болью, но он не подал виду. Здесь слабость — роскошь, которую нельзя себе позволить. Её цена — смерть.

— Ого, и тебя украсили. Знатно, — свистнул Атрон, одним взглядом оценив кровавую полосу на изорванной рубахе. — Смотри, до кости не дошло? Не хромаешь? Ладно, неважно. Садись, сейчас разберёмся.

— Пустяки, — буркнул Валангис, с трудом опускаясь на грубую, но сухую шкуру, постланную рядом с мужчиной. Шкура была тёплой, от неё пахло дымом и чем-то звериным, диким. Волк? Росомаха?

— Пустяки? Щас мы эти пустяки исправим. — Атрон вскочил с неожиданной для его измождённого вида резвостью и растворился в полумраке дальней части барака. Валангис проводил его взглядом, потом перевёл глаза на огонь, пытаясь поймать его гипнотизирующий ритм, чтобы забыть о боли.

— Не обращай внимания, он всегда такой — засуетится и исчезнет, как крот в норе, — раздался спокойный, усталый женский голос. Валангис встретился взглядом с женщиной, сидевшей на месте Атрона. — Уже бежит за Маришкой, наверное. Она у нас все швы заговаривает. Лучше её тут никто не умеет.

Женщина была стройной, но исхудавшей, с лицом, на котором усталость легла глубокими тенями под глазами, но не смогла стереть врождённую мягкость черт. Каштановые волосы, заплетённые в простую, тугую косу. Серые, большие глаза, в которых, вопреки всему, ещё теплился огонёк доброты. Тихий голос и плавные, даже здесь, движения выдавали в ней южанку, одну из тех, кого угнали с тёплых, плодородных равнин Гараклиона — края, где росли серебристые оливы и сладкий виноград, где море было цвета летнего неба, а не вечного свинца.

— Я Калерия, — представилась она, а затем ласково, почти машинально, обняла мальчишку, жавшегося к её боку, словно птенец под крылом. — А это наша с Атроном и радость, и головная боль — сын Орвит. Скажи дяде привет, сынок.

Мальчик выглянул из-за материнского плеча — большеглазый, худенький, с тёмной, вьющейся непослушной шевелюрой. Лет шести, не больше. Он смотрел на Валангиса с нескрываемым детским любопытством, смешанным с естественной робостью перед незнакомым, большим и хмурым человеком.

— Привет, — шепнул он, пряча половину лица обратно в складки платья.

— Валангис, — представился парень и попытался растянуть губы в подобие улыбки. Получилось ли — не знал. Мышцы лица, кажется, забыли, как это делается.

— Держи, ешь. Пока не остыло. — Калерия протянула ему деревянную, потёртую миску, наполненную до краёв той самой серой жижей. Он осторожно поднёс её к губам, сделал маленький, пробный глоток — и лицо его непроизвольно перекосилось. Это была не еда. Это было наказание для вкусовых рецепторов: жижа отдавала сырой землёй, горечью пепла и чем-то невыразимо тоскливым, безнадёжным. Желудок, пустой и измученный, отчаянно скривился.

— И это… едят? — выдохнул он, с трудом сглотнув. Липкий, противный ком застрял в горле, и всё тело взбунтовалось против этой гадости.

— Лучшего не найдёшь, — без тени упрёка, с горькой, привычной покорностью в голосе ответила женщина. Её пальцы, худые и жилистые, по привычке, не глядя, поправили платок на голове мальчика. — Иногда дают мясо. Но оно больше на падаль похоже. Крысы, может. Или что похуже. А без этого корна мы бы тут давно с костями истлели. Корн выносливый, парень. Растёт даже в этом проклятом холоде, на мёртвой земле. Горький, ядрёный, но живёт.

— Как и мы, — тихо, уже скорее для себя, добавила она после паузы.

Орвит, до этого молча наблюдавший за новым человеком, вдруг спрятал лицо в складках платья матери, а затем снова выглянул, его детское любопытство явно пересилило робость.

И в этот момент со стороны выхода послышался лёгкий шум. Атрон пробивался к ним обратно, извиняясь, кого-то обходя, а следом за ним, ступая легко и бесшумно, словно её ступни не касались грязного пола, шла девушка. Она несла в одной руке небольшую глиняную склянку с мутной жидкостью странного фиолетового оттенка, а в другой — аккуратный свёрток из потёртой, но чистой ткани. Её появление словно внесло в их уголок струю прохладного, делового воздуха, ощущение сосредоточенной, безошибочной работы.

Девушка была молода — лет восемнадцати, двадцати. Чёрные, как смоль, волосы, заплетённые в тугую, невероятно сложную косу, оборачивались вокруг головы наподобие короны. Зелёные глаза, тёмные, глубокие, как вода в лесном омуте. Лицо усталое, но строгое, с чёткими, резкими чертами. Ни тени мягкости, никакого намёка на кокетство или даже простое человеческое участие — только холодная концентрация на деле.

— Вот и лекарь наш подоспел, — улыбнулась Калерия, и в её улыбке было что-то родственное, понимающее.

— Рубаху долой. Быстрее, — скомандовала Маришка без предисловий, даже не кивнув в знак приветствия. Голос был негромким, но абсолютно чётким, не терпящим возражений. Приказ. Валангис, стиснув зубы, повиновался, с трудом стягивая прилипшую к ране ткань. При колеблющемся свете огня на его спине, плечах, грудной клетке проступила целая карта былых битв и трудов — старые, побелевшие шрамы, поблёкшие ожоги, память о другой жизни. Длинный, неровный рубец через правую лопатку — память о стычке с разбойниками на лесной тропе. Ожог на левом предплечье, похожий на отпечаток крыла птицы, — неудачно потушенный пожар в амбаре соседа. Мелкие порезы, царапины, следы жизни, полной физического труда и незначительных опасностей.

А на правом плече, ещё воспалённое и ярко-алое, чётко выделялось свежее клеймо — тот самый уродливый символ собственности, что вонзили ему в кожу раскалённым железом всего три недели назад, после пленения в Рании. Круг, внутри которого — стилизованная, оскаленная пасть дракона. Метка Чёрного Повелителя. Метка раба. Навеки.

Девушка, не комментируя увиденную карту страданий, деловито промыла свежую рваную рану жидкостью из склянки. Валангис зашипел — жидкость жгла, как раскалённый уксус, впиваясь в живую плоть.

— Терпи, — бросила она равнодушно, даже не взглянув на его лицо, и взяла иглу с длинной, грубой нитью. Накалила остриё в пламени свечи, что принёс и зажёг Атрон, — опять же, не удостоив пациента взглядом.

— Будет больно, — констатировала она факт, и её пальцы уже двигались с холодной, отточенной точностью опытного ремесленника. Первый прокол. Нить, скользкая и жгучая, пронзила кожу.

— Не впервой, — пробормотал Валангис, но когда острая сталь вонзилась в плоть и потащила за собой нить, его тело всё же дрогнуло мелкой судорогой. Он впился взглядом в потолочную балку, покрытую инеем и паутиной, стиснув челюсти так, что заныли скулы. Воздух вокруг наполнился едким, но чистым запахом травяной настойки — что-то вяжущее, горькое, но, судя по всему, действенное.

— Дядя, а это откуда? — раздался совсем рядом, прямо у его бока, детский голос, полный неудержимого, жадного любопытства. Орвит пристроился на корточках рядом и с восторгом первооткрывателя разглядывал паутину старых шрамов, оплетавшую бок Валангиса. — Вот этот, длинный-длинный, как молния на небе?

— Орвит, не мешай тёте Маришке! — шёпотом, но строго одёрнула Калерия, легонько потянув его за рубашку.

— А у меня тоже есть шрам! — продолжал мальчишка, не в силах сдержать порыв, и гордость в его голосе была такая искренняя и огромная, будто он говорил о королевской награде или о победе над великаном. Он торопливо оттянул ворот своей грубой домотканой рубахи, обнажая тонкую, почти белую полоску, идущую от мочки уха к ключице. — Видишь? Мне дед Коллос нож подарил! Настоящий, с костяной ручкой, с волком! Только я… я его уронил, когда точил о камень у ручья, и сам же на него наткнулся, когда поднимал. — В его голосе звучала смесь безмерной гордости за обладание настоящим, взрослым оружием и досады за ту давнюю, ребяческую неловкость.