Вадим Климов – Два дня неизвестности (страница 1)
Вадим Климов
Два дня неизвестности
«Два дня неизвестности» – это не роман в привычном смысле. Это больше похоже на акт литературного археолога-расхитителя, который раскопал гигантский культурный слой и вывалил его на стол, не сортируя по эпохам, жанрам и смыслам. Здесь всё вперемешку: советский социальный реализм вязнет в магическом фэнтези, абсурдная бюрократическая сатира оборачивается постапокалиптическим триллером, а камерные истории о потере и стыде тонут в эпических баталиях с невидимым врагом.
Автор не просто смешивает – он взбалтывает. В одной главе мы наблюдаем за трогательно-болезненной рефлексией выдумщика Славы, лишенного своей маленькой утопии, а в следующей – за кавалерийской атакой на «Чудиков», описанной с эпичным размахом, достойным толкиновских хроник. Здесь «Главный конструктор» соседствует с шаманом, а крипто-мошенник спорит о будущем с призраком члена политбюро. Этот прием – не хаос, а жестокая система. Он отражает мир, который сам потерял сюжет, мир, где все реальности – постиндустриальная, мифологическая, административная, цифровая – существуют одновременно, наслаиваясь и отменяя друг друга. Где потеря связи, зимы или смысла – симптомы одной и той же болезни распада большого нарратива.
Главный герой здесь – сама территория, этот странный закрытый мир-матрешка, где заводской поселок под стальным саркофагом сосуществует с тайным военным округом времен скифов, а местное море бороздят катера, купленные на японском аукционе. Это мир, который давно научился жить в условиях тотальной симуляции: здесь включают дождь по расписанию, снег запрещен как экономически нецелесообразный, а духов угощают водкой и песнями Пугачевой. И когда эта хрупкая, отлаженная десятилетиями симуляция дает сбой (зима не приходит, связь пропадает, появляется Чудь), система не ломается, а начинает генерировать новые, еще более причудливые симулякры: конные армии, охоту на кошачьего убийцу, поиски места силы через приложение.
Стиль автора – это особая гордость. Он холоден, ироничен и до зубовного скрежета точен в деталях, будто то ли составляет технический отчет, то ли пишет фольклорную хронику. Эта нарочитая, почти бюрократическая бесстрастность делает абсурд – будь то летящие по степи «Еврики» или банщик, выигранный в салочки у президента, – не комичным, а леденяще-естественным. А когда сквозь эту броню проступает лиризм (как в главах о Ларисе, ждущей любви, или о мальчике с коробком), он бьет с удесятеренной силой.
В конечном счете, «Два дня неизвестности» – это грандиозный, утомительный, блистательный и абсолютно безнадежный пазл. Читатель, как и жители этой территории, обречен собирать его, не имея картинки-образца. Мы видим осколки: личные драмы на фоне глобального коллапса, мелкие предательства и большой абсурд. Но целое ускользает. Что такое Чудь? Технологический сбой? Возвращение вытесненного исторического ужаса? Коллективная галлюцинация общества, лишенного будущего? Автор не дает ответа. Он лишь констатирует: неизвестность наступила. И длится она уже гораздо дольше двух дней.
Это неудобная, раздражающая, чрезмерная книга. Она требует от читателя слишком многого: терпения, готовности заблудиться, отказа от привычки искать мораль и развязку. Но именно поэтому она – возможно, самый честный памятник нашей эпохе. Эпохе, которая сама стала послесловием к непонятно какой книге, бесконечным «днем безвестности», где мы все – и выдумщики, и конные бригады, и мальчики со спичечными коробками – мечемся в поисках сюжета, который кто-то давно отменил, не поставив точку.
Иван Иванович Доброжелатель.
Выдумщик Слава
Комната школьника «Сигнал» радиозавода «Алтай» располагалась в одноэтажной пристройке к типовой пятиэтажке. Квартал был построен во времена тотального эксперимента по улучшению условий проживания трудящихся. От улицы Петрова до улицы Исакова, от проспекта Норд-ост до Строительного переулка архитекторы поместили двадцать один дом, школу, детский сад и типовой дворец культуры.
В кирпичных пятиэтажках улучшенной планировки, с отдельным двором и подземным гаражом жили; директор завода, главный инженер, начальник первого отдела и другие ответственные товарищи из профкома, парткома и женсовета. В девятиэтажных панельных домах, вдоль тихой Второй Западной улицы с видом на парк, проживали инженерно-технические работники. В монолитных шестнадцатиэтажных небоскребах на своих положенных по нормативу двенадцати квадратных метрах на одного совершеннолетнего, ютились рабочие и работницы.
В центре квартала находилась школа на тысячу учащихся. Она работала в две смены, так же, как завод. Школьников обеспечивали одноразовым горячим питанием, и раз в год заставляли отработать две недели на уборке территории и прополке зеленых насаждений.
А детский сад «Ёлочка» располагался в тихом дворе между серых пятиэтажек.
Квартал «Кошаки», как называли его завистливые жители соседнего частного сектора, был соединен с заводом вакуумной трубой, способной при полной нагрузке перевести пять тысяч рабочих за десять минут до проходной.
Завод «Алтай» построили при прежней власти, по заказу союзников для обеспечения производства электронных шифровальных машин. Широкому кругу потребителей завод уже девяносто восемь лет предлагал устаревшие модели одноименных радиотелефонов, транзисторных радиоприемников и переносных телевизоров по лицензии фабрики «Шилялис».
Производство и жилой квартал были закрыты непроницаемым саркофагом в виде старого гаража из нержавеющей стали, чтобы враг не догадался. В гаражах не было окон, и дневной свет туда не попадал, для того, чтобы не отвлекались рабочие. Свет в жилом квартале включали по природному расписанию. Ровно в семь сорок начинался восход солнца, в двадцать один час солнце выключали, и ни разу не было сбоя, даже в день мажоритарного акционера, отмечавшегося заводчанами в последний вторник января. Иногда в «гараже», как говорят его обитатели, импровизировали с погодой, но сначала по радио передавали сводку гидрометцентра. Операторы включали весеннюю грозу или летний грибной дождь, с июня по август несколько раз включали ливень. Снег был запрещен по причине необоснованной нагрузки на уборочную технику.
Четыре раза в неделю в комнату школьника «Сигнал», в комнатку рядом с раздевалкой хоккеистов, приходил выдумщик начального уровня Слава. По четыре часа в день он работал на дядю Семёна по гранту, выигранному в честном поединке у товарища Пи. Слава был сотрудник средней руки, звезд с неба не хватал, отбывал положенное по трудовому договору время, получал оклад и назначенные пайковые выплаты. Он скромно жил в доме, где один подъезд заселили творческие работники заводского дворца культуры, и занимал всего три комнаты с кладовкой за газовым титаном, которую приспособил для проживания прислуги. У выдумщика начального уровня была домработница Милена, строившая его как старший воспитатель в школе-интернате.
Еженедельные отчеты штатного выдумщика отправлялись по четвергам строго до обеда в управление развития творческих индустрий ССАААиА – Сообщество Стран Азии, Африки, Америки и Австралии. По выходным дням Слава катался по кварталу на трехколесном велосипеде и рассматривал незнакомых людей. Он любил глядеть, как на пустыре между общежитием химиков и незаконно выкопанными погребами пожилые конструкторы играют в гольф, как работницы треста рабочих столовых репетируют в открытом бассейне постановку «Дельфин и русская красавица».
На Новый год Славу приглашали на встречу с администрацией, там за хорошее поведение его могли рекомендовать для включения в состав делегации на торжественную церемонию поклонения святому образу Владыки мира. Это мероприятие проводили во «Дворце спорта». Перед собравшимися гражданами в полном составе появлялось территориальное руководство, и под гимн города в исполнении народного хора все зажигали свечи во имя отца и сына исторического диктатора.
Хорошая жизнь была у Славы, но однажды при проведении незапланированной ревизии супервайзер из департамента сохранения историко-культурного достоинства случайно ознакомился с его отчетами. Шум поднимать не стали, сверху спустили распоряжение, и ставку штатного выдумщика сократили с выплатой выходного пособия в размере годового оклада и грантового бюджета. Славе оставили квартиру, но отобрали кладовку. В связи с этим он вынужден был серьезно поговорить с Миленой.
– Дорогая, – начал объяснение Слава, поймав за подол домработницу, выносящую на детскую площадку ковер для выбивания из него пыли теннисной ракеткой, – настало время для серьезного разговора.
Мила держала под мышкой таджикский ковер, купленный мамой Славы на рынке в городе Пржевальске, и сочувственно смотрела на дорогого её сердцу рабовладельца.
– Знаю я всё, у нас плохие новости не держатся, передаются со скоростью радиоволны. Не переживай. Я сама себя продам, а на вырученные деньги ты сможешь купить квартирку в Северном городе. Бежать тебе надо. Завтра придут с обыском.
– А если не придут, – с надеждой спросил уже бывший выдумщик.
– Может и не завтра. Прятать ничего не надо. Оставь всё как есть. Если им надо, они найдут. Ложись на дно.
– Дна нет, мир – бездонная пропасть, – с горечью признался Слава.