Вадим Карнилов – Высокий сезон, или Синопсис моего периода (страница 3)

Грузины в общежитии не водились, это им было впадлу. Они предпочитали селиться на съемных квадратных метрах. Из закавказского народонаселения наблюдались представители города ветров Баку, ну и – как же без них – армяне, эти любители многочасовых телефонных переговоров, бесконечно висевшие на единственном аппарате дистанционной связи (слава Богу, был хотя бы один, да еще и бесплатный, а не телефон-таксофон за двушку, для нас, проживающих. Хотя и таксофон имелся на лестничной площадке, которым от безвыходности по причине исключительной занятости бесплатного, приходилось таки от времени пользоваться: например, моей предполагавшейся «конкурентке» по поступлению, обязательно просившей у кого-нибудь попавшегося навстречу, двушку для телефона-автомата). Если кому-либо вдруг срочно требовался телефон и этот кто-либо говорил уже не первый час занимавшему его сыну/дочери дружественного армянского народа, что должны позвонить сей секунд, он/она улыбаясь и прикуривая очередную сигарету, реагировал «да, да, я заканчиваю». После этого он говорил, без преувеличения, еще пятьдесят минут. Вот так, не могли они без телефона. Какое облегчение для них сейчас! Они, я думаю, чувствуют себя в некоем эдеме, если принять во внимание мобильную связь с разнузданностью средств ее осуществления.

Аспирантская учеба шла своим чередом. Время делилось между работой в библиотеке, подготовкой к предстоящему экзамену по специальности (кстати, одному из тяжелейших в жизни аспиранта советского периода), написанием статей (то есть весомых частей будущей диссертации), посещением кафедральных мероприятий типа заседаний, начинавшихся, как правило, не раньше семи часов вечера, поскольку так было удобно заведующему и его супруге, для которых день начинался в полдень, ну и соответственно все по жизни было в этом плане сдвинуто. Этот мой босс отличался характером. Никогда нельзя было предположить, что от него ждать и что он может просто произнести, хотя просто он ничего не произносил, все было исполнено глубочайшего смысла. Например, он, как ему казалось, учил аспирантов правильно задавать вопросы, заставляя снова и снова повторять одно и то же, но в разной модальности и меняя местами части предложения. Вспоминая сейчас, понимаю, что это было полное своеобразие с его стороны, а мы, жалкие аспиранты, были вынуждены следовать этим капризам. Да кроме того, в его присутствии аспирантам не позволялось садиться! Представляете, если нечто подобное произошло бы сегодня. Возможно, где-то и происходит… Да, кстати, я был бы не я, если бы постепенно этот человек не изменил ко мне своего отношения: я стал одним из любимых аспирантов его кафедры, «прекрасным аспирантом и прекрасным человеком». Так он позже в порыве чувств-с подписал мне свою монографию.

Бытовая жизнь тоже вообще-то отнимала и заставляла. Я тогда и теперь очень ценю своего научного руководителя за многое – за то, что мне реально помогал в написании и в том – вернее, в становлении того, чем я в конце концов стал. Очень благодарен своему профессору Владлену Натановичу за – простите уж пафос, но это так – чуткость по отношению. Что я имею? Да хотя бы то, что когда, например, стали известны фамилии зачисленных (и моя в том числе), он мне сказал, что я помню до сегодня – «ну вот, иди, устраивай свой быт. А когда устроишь, придешь на консультацию». Он понимал, что быт – важно, быт – это то, что отнимает много времени, тем более если человек не москвич, а приехавший из-за кольцевой. Он как никто другой знал эту сторону жизни: однажды, уже по прошествии я встретил его на улице в воскресенье, загруженного авоськами, пакетами и сумками с продуктами. То есть в его семье, в которой были и дочь, и сын, и жена именно он был тем, кто обеспечивал «бытовые» условия. Ну, вот как не совестно его ближайшим! Владлен Натанович – светила без преувеличения. Загляните хотя бы в энциклопедию по нашей специальности, изданную далеко за рубежами, в которой никого нет, кроме него, чтобы убедиться, если сомневаетесь. И вдруг – с авоськами и селедкой с огурцами на улицах столицы. В центре, конечно, на Кропоткинской. И тем не менее. Это потом уже, позже все они переехали из центра, а он так и работал до смерти, продолжая нести на себе и службу, и авоськи.

Всегда было любопытно встречать на улицах златоглавой и рубиново-звездной кого-нибудь из более известных, например, артистов. Любопытно потому, что они, в большинстве, смотрели и ждали, что их узнáют. В большинстве, но правда, не все. Вот Неёлова, Никоненко, Градский, Гафт избегали смотреть в ожидании, чего не сказать о Вертинской, Янковском, Васильевой, Полищук, Смоктуновском да и других, которые иногда в еще те времена пользовались пешеходными, а не автомобильными маршрутами. Совсем неожиданной и незабываемой по истечение всех этих многих оказалась встреча в кафетерии ресторана «Прага» с известнейшим поэтом, которым была женщина. Она привлекала к себе внимание маленьким черным пальто, маленькой черной шляпкой, маленькой черной сумкой подмышкой и своими беспорядочными метаниями. Очень хотелось вспомнить, кто это. Вспомнить сразу никак не получалось – получилось только дней через несколько, почти с возгласом «Да ведь это же она!». Ни в коем случае не подвергая и тем более не осуждая, я понял, что вот так у нее получаются чисто гениальные стихи: она живет, как жила.

Из реально развлечений были посещения театров, билетами в которые снабжала нас очень приближенная к их распространению Инна Христиановна. Благодаря ей ‘приежьжие’ из глубочайшего не-знаю-какого-далека побывали в популярных в то время театрах, в том числе и на премьерах в Большом, что без благодетельств Инны Христиановны было равносильно невозможному. Если бы я не поленился и приложил усилия, то мог бы застать и

Раневскую, в то время еще изредка выходившую в «Дальше – тишина». На Плятта я успел во многих спектаклях. Однажды с ним случился трагический случай, когда он произнося реплику, по-моему в «Кукольном доме», упал на сцене на спину. Это было действительно страшно – совсем немолодой, а попросту и по возрасту старик лежит и раскачивается, как кресло-качалка, на круглой спине… К нему тотчас подбежал Юрский, тоже занятый в мизансцене, и помог подняться. Спектакль продолжили как ни в чем. Может быть, это действительно в их моссоветовском театре происходило с народными артистами регулярно. Кто знает, а вот на моих глазах – впервые и больше вообще-то никогда и ни с кем.

В те времена много ходили в кино. Впервые после длительного перерыва показали «В джазе только девушки». На фильм в буквале рвались, билетов не хватало. Тогда же все, кто хотел, посмотрели «Чучело», кстати, не разрешенный к показу в моем родном населенном пункте. Почему-то, наверное, потому, что наблюдался кино-бум, желающих было не протолкнуться, некоторые фильмы показывали парами. Так парно в Лужниках я наслаждался просмотром картин «Завещание профессора Доуэля» и «Тайна черных дроздов». Если серьезно, то совсем и не наслаждался, а утомлялся – устаешь конкретно от двух фильмов сразу. Поэтому парный показ фильмом не прижился, от него как-то быстро так отказались.

Жители аспирантского общежития имели и другое пристрастие: в любое время суток – даже в четыре часа утра (ложились-то, кто когда захочет) – ходить на Новодевичьи пруды и гулять там. Некоторые при этом кормили лебедей, остававшихся зимовать со своим потомством, еще недостаточно повзрослевшим и окрепшим для дальних перелетов в теплые страны. Смотрители прудов изо всех сил заботились о пернатых. Например, в небольшой части, как бы в углу, был установлен компрессор, который работал и не давал пруду покрыться льдом, потому что там всю зиму плавали лебеди. К этой лагуне и ходили бессонные аспиранты и разбрасывали корм, моментально склевываемый лебедями и лебедятами, да и утками тоже. Если бы Холден Колфилд из «Над пропастью во ржи» жил не в Нью-Йорке, а в Москве, он бы не был так маниакально озабочен тем, куда же зимой деваются утки с озер Сентрал-Парка. Он бы увидел, что вот они здесь, на прудах, вместе с зимующими лебедями, а вовсе не деваются никуда.

Но это было давно, в восьмидесятые.

Некоторые особо спортивные пары ходили на пруды играть в бадминтон. Теннис тогда еще не вошел, он придет позже, через десять лет, – на кортах, в дорогом экипировочном камуфляже и с таким же дорогим, а может и еще дороже, снаряжением, на зависть окружающим и проходящим вблизи.

Восьмидесятые запомнились многими проявившими себя акциями. Например, незабываемы «облавы» на нарушающих трудовую дисциплину и праздно шатающихся в «рабочее время». Под эти рейды попадали некоторые аспиранты, которые в неурочный час обнаруживали себя кто в магазине, кто на рынке, а кто – страшно подумать – в кино в то время, когда, по мнению правоохранителей, они должны были бы находиться и с потом на лице писать, писать и писать свои диссертации в институте или где там их еще пишут. Ну, не понимали те, кто задерживал, характера аспирантской работы – писать ведь можно не только днем, но и ночью, что, кстати, многие делали – писали по ночам. Причем, получалось неплохо – за ночь, например, у меня написывалась полноценная статья в пол-печатных листа. Это двенадцать страниц машинописного текста. Напомню, компьютеров тогда не было, плодотворно стучали по клавишам пишущей машинки, либо ГДР-овской «Эрики», либо югославского «Униса», кстати, до сего времени сохранившегося в рабочем состоянии где-то на антресолях. Менее ответственные даже сочинили присказку типа «спасибо партии родной за трехгодичный выходной». Это про то, что на аспирантуру отводилось три года жизни. Работать, то есть в буквале «ходить на работу» не требовалось, стипендии хватало на месяц почти скромной жизни, хотя многие подрабатывали – не поверите – сторожили, как они выражались, «объекты» в центральном районе столицы. Для оформления на сторожевую должность особо не надо было куда-то отлучаться: нанимавший отдел находился в том же здании, что и общежитие, только двумя этажами ниже. Сторожевая подработка обеспечивала весьма достойную жизнь, хотя и приходилось по очередям стоять, например, за чаем или шоколадными конфетами в коробках. Незабываемым был опыт ночного стояния в очереди за джинсами, настоящими итальянскими, с записыванием в очереди, с перекличками. Правда, на утро оказалось, что товар в тот день не подвезли, толпа разочарованно разбрелась кто домой, кто на работу. Так и пропала очередность, джинсы приобрести не удалось.