Вадим Карнилов – Высокий сезон, или Синопсис моего периода (страница 2)

Я поступал в аспирантуру в исторический, можно сказать, промежуток, который потом придумали называть периодом застоя, или стагнации. Это кому как нравится. Я сдавал экзамен в тот день, когда объявили траур и на учреждениях стали вывешивать приспущенные флаги. Экзамен был с утра, мы, сдающие, еще не слышали радио и не смотрели телевизор. Тем более такие, как я, которые по общежитиям – какой уж там телевизор, не смешите меня. Сижу я в аудитории, готовлюсь к ответу, смотрю в окно, вижу флаг как символ, и ничего не могу понять. Напоминаю, не было тогда интернета, даже слова такого не было. Потом уже, когда вышел после экзамена в коридор, мне сказали коллеги по сдаче, что не стало генерального секретаря, первого в этой нерадостной очереди 80-х годов, и в стране объявлен траур.

Это уже много потом, во время третьего траура, я услышал по аналогичному поводу образцы черного юмора, например, в галантерейном магазине на Метростроевской, когда продавщица, бойко отмеривая муаровую ленту, громко выкрикивала просто так, в торговый зал: «Вот только на ленте план-то и делаем!». Цинично с ее стороны, но так было – и то, что трое на посту один за другим ушли, и что торговать – «делать план» – торговым точкам было нечем, разве что этой самой лентой.

Генсек своим неожиданным для общего населения уходом внес коррективы в события. Например, после нас, сдававших в неведении, экзамен в другой группе перенесли на несколько дней хронологически позже. Или еще пример: в неудобном положении оказался старый-престарый, думаю, старше Альперина, партийный профессор, который на консультации перед экзаменом по истории КПСС (для подросших с тех времен напишу, что имеется под этим кодом: КПСС – это по первым буквам слов «коммунистическая», «партия», «Советского», «Союза») прямо-таки ляпнул, еще не зная трагической новости, о должном состояться, по его словам, на днях пленуме центрального комитета, сообщений о котором в масс-медиа, конечно же, не было, а вот он типа знал, что пленум состоится и там будут рассмотрены определенные вопросы. Зачем он это сказал? Да затем, чтобы создать у нас впечатление о себе как о сильно приближенном. Не состоялся пленум-то, и сообщений о нем так и не появилось, и определенные вопросы не были рассмотрены. Смешно все-таки иногда ведут себя углубленные пенсионеры, как тот перестарелый профессор.

В аспирантуру я поступил. С первого раза. Не правы, нет, не правы те, кто утверждает, что тогда все и каждый находились в погрязшей трясине и многослойной коррупции. Не соответствует это. Мы поступали, приехав из самых разных весей, республик, городов и населенных пунктов поменьше. Не думаю также, что нас принимали потому, что мы лица делали «проще». Не поэтому. Знания-то у нас были, мы на районе учились по тем же программам, что и столичные мажоры. Нас по итогу экзаменовали по этим знаниям, полученным из учебников тех, кто преподавал в инязе и принимал у нас вступительные. Совсем не дураки мы были, все у нас было заложено в правильных полушариях, и они, принимавшие, это заценили. Приезжали далеко не самые последние, а стремящиеся. Сравни этимологию, происхождение слова – это так, на всякий, чтобы было понятно – «аспирант» с исконным, латинским, означающим вот именно, что только что написал – стремящийся. Ехали не для того чтобы свою глупость и тупизну, а вовсе наоборот, ученость, как говорится, показать. И ютились, кто где: наиболее удачливые – у родственников, наименее удачливые – где ни пóпадя, ну хотя бы по чужим общежитиям с крысами, тараканами и прочими мерзкими кровососущими. Институт своего общежития абитуре не предоставлял, своим, уже зачисленным, не хватало. Были готовы всё выдержать – и выдерживали – лишь бы взяли, лишь бы поступить. Ни где-нибудь, а в столице. Это в адеквате понимать надо.

Искренней радости по поводу моего поступления мало кто проявил. Среди проявивших была, конечно, Рита Михайловна – я же стал ей все равно, что аспирантским сыном или каким-то другим, но именно родственником через ее отдел. ВВЦ делал вид, что типа «подумаешь, ну поступил и поступил». Это я уже потом узнал, что его готовились не провести по конкурсу на следующий срок заведования, и он в результате свалил в соседний технический институт, тоже заведовать, тоже кафедрой – не мог уж больше без этой должности, прикипел, да и сгорел на заведовании. Горе-то какое! Правда, помнил, что ко мне можно приехать и переночевать в моей общажной комнате, что он делал не раз, даже подгоняя старых московских друганов, которые его не забывали по, видно, негрустным дням в аспирантуре. А чего только стоили его неэкологичные пристрастия, из-за которых он мог пропустить свой рейс Аэрофлота! В последнее свое посещение ВВЦ обратился с просьбой помочь устроить его ассистентика в аспирантуру. Ну, по типу, чтобы я попросил своего научного руководителя, чтобы он разрешил к себе подойти, чтобы сделать так, чтобы новый абитуриент понравился и чтобы, как результат, поступил. Я сделал, как меня, переступив через нечто в себе, просил бывший босс. Так поступил же этот протежируемый. Мало того, даже диссер замастырил. Правда, так себе была работа, с «дохлой гипотезой», как отозвался в личной беседе его оппонент, который меня знал давно и неплохо. А аспирантик так и не сказал как бы «спасибо, что ты меня представил» и проч. Не сознался ВВЦ, что не его это заслуга. Такой он был. Все как-то так, одно к одному.

Вот не радовал я своими предварительными успехами никого. В семье в том числе. У меня был брат, который привел бабу, подразумевая, что теперь будете жить с ней. Это была обычная советская практика – вступив в брачные отношения, особь приводила другую особь, чужую, часто наглую и бестактную, с которой надо было делать вид, что только с ней всю жизнь и мечтал. Но если б видел кто портрет подруги той! Мой отец не стеснялся, он ее так и называл, ну, типа определенным словом. Не в глаза, конечно, но нас с матерью не стеснялся, называя ее, свою сноху. Так вот этот потомок мне прямо так и заявляла, не скрывая злобы: «Куда ты лезешь! Какая тебе аспирантура! В Москве! Кто у тебя отец, кто у тебя родители? Очнись! Вот у нас на кафедре (сама, правда, образованием не поднялась выше среднего, всю жизнь проработала лаборанткой «на кафедре») есть Валька, аспирант. У него отец – завмагом. Вот он точно сделает диссертацию». Она говорила «делать» диссертацию, а не «писать». Ну, ей со средним-то виднее!

Фамильный бэкграунд был тот фактор, который в советский период имел значение. Хотя не только в советский, а испокон – я хочу сказать с библейских тысячелетий, вспоминая при этом одного американского писателя по фамилии Воннегут, который так прямо и пишет: Библия не о милосердии, не о сострадании к ближнему, а о том, что необходимо знать насколько солидными связями обладает этот ближний. Многие меня окружающие именно это и хотели знать. А если знали, что солидных связей-то нет, этот факт настойчиво подчеркивали. Тот же ВВЦ сразу же, грубо, без лицемерной маскировки выспрашивал на эту тему, когда я пришел устраиваться на работу. Первым вопросом с его стороны был «А кто у вас отец? Есть генеральный директор всех столовых города с такой фамилией. Не отец ли он ваш?». Отец у меня не был генеральным директором всех столовых того города, в котором проживал ВВЦ, и я этого не утаил. Меня, конечно, потому что я так ответил и потому что отец у меня был далеко не в желаемой сфере и должности, в постоянный преподавательский штат так и не взяли до того времени, пока я не защитил кандидатскую и вернулся с направлением молодого специалиста («мол.спец.», как меня в отделе кадров документально зафиксировали) уже к новому для меня заведующему кафедрой.

Были и другие в этом ряду. Например, кандидатка всех наук и народов Веськина, которая тоже очень заинтересованно выспрашивала, кто же у меня родители. Узнав, что мать – учительница в школе, а отец – журналист в локальной прессе, с недоброй усмешкой, членораздельно высказалась (такта у тех, кому я как в горле, поперек, нет и не было): «С такими родителями далеко не прыгнешь!». То есть чтобы «далеко прыгнуть», имплицировала собеседница, надо чтобы родители недалеко отползали от кормушки. Где сейчас она со своей ближайшей подругой Адеевой, любительницей плагиата, которую из-за этого пристрастия обсуждали на заседаниях, я и не знаю. Разошлась лыжня по горке.

Аспирантура произвела на меня должное. Во-первых, количеством свободного времени. Во-вторых, возможностью заниматься тем и только, что тебе по душе. В-третьих, коллективностью жизни, которая, я думаю, сильно напоминала совместную жизнь громадной коммунальной квартиры, населявшие которую съехались из разных концов и, как говорили в СССР, уголков бескрайней страны. Несмотря на некоторые национальные особенности аспирантских поселенцев, все они были объединены стенами института и, конечно же, языком, на котором изъяснялись – русским, опять же, несмотря и невзирая на четко национальные происхождения. Что я вынес из общежития в лингвистическом плане, – это то, что из всех нац-представителей самым правильным и безакцентным русским языком говорила казахская (самая, кстати, многочисленная в масштабе общежития) диаспора. До сего дня не могу понять, в чем секрет. Объяснение не может быть в их родном тюркском языке, потому что в моей биографии многажды доводилось слышать других тюрко-представителей, которые говорили и говорят, будучи рожденными и выросшими в русскоязычных частях страны, с неистребимым акцентом. А вот казахи говорят так, как будто никакого другого, кроме русского, отродясь не слышали и не знают, хотя знают – сам слышал, как между собой часто говорят на прирожденном. Вот такая кросс-лингвальная глотто-загадка. Ну, а хуже всех русским языком щеголяли репрезентёры ленинградско-калининградского побережья. По-моему, намеренно коверкая слова и делая вид «ах, как нам необычно и непривычно, и неумело и вообще чуждо говорить на этом вашем». Даже имея русскую аутентику в лице бабушек, после революции оставивших московские дома на Пречистенке и съехавших на названное побережье, они неизменно кривлялись, изображая «ну совсем не русских». Да все они могли говорить правильно – диссертации писали же на русском, да и защищались на нем, а не на разных там балто-прибалтских. Украинцы тоже были забавные. Я их хорошо знаю: один мой очень приятель был оттуда с-под Одессы-мамы, другой – действовал свидетелем на моей свадьбе. То есть дружили мы между собой. Да это все мелочи по сравнению с тем, что ‘водна моя жiнка була ж нэзалэжна’! Хохлушка, другими словами. Так вот, если дашь им знать, что ты обратил внимание на то, как они произносят что-то не ‘як у Москвi’, и скажешь, «что ты до сих пор говоришь х вместо г?!», они тут же начинают произносить в нормативном соответствии. То есть могут же, если захотят. Но вот интонационно – это беда, с интонацией туго, она хранится где-то там, в подкорке, наверное. Как ни проси и не убеждай повторить за тобой, ну, никак. Вот она ‘тэлячья мова’, живуча как зараза. Впрочем, это верно и про некоторые неискоренимые лексические своеобразия украинского языка, типа «рубиль», а не «рубль», «я тебя проведу» в значении «я тебя провожу», «слаже», если хотелось сказать «слаще», «километр» у них непременно «килóметр», ну, а «мозоль», конечно «он», то есть эта единица всенепременно мужского рода. Это немногие примеры из их богатого своеобразия.